Опричники тут же стали убеждать царя, что митрополит сказал неправду, издеваясь над его царской державой. Нельзя было больнее уязвить «игумена всея Руси», чем попрекнув его нерадением к вере. Иван в гневе покинул богослужение, всенародно понося владыку лжецом, мятежником и злодеем.
Вскоре царь отдал приказ готовить суд над «клятвопреступником» — ведь митрополит преступил клятву не вступаться в опричнину и домовой обиход царя; сложить же с себя сан добровольно Филиппу мешало обязательство не оставлять митрополичий престол. Для низложения Филиппа требовалось соборное постановление. Созыв и руководство заседаниями собора царь поручил второму лицу в Русской Церкви — Новгородскому архиепископу Пимену. Одновременно Грозный торопил работу соловецкой следственной комиссии.
Чтобы обеспечить неблагоприятный для митрополита исход судилища, Грозный нанес удар по земской боярской думе. 11 сентября решилась участь Федорова. В этот день царь созвал в опричный московский дворец земских и опричных бояр и дворян. На их глазах в тронный зал ввели Федорова. Иван разыграл целый фарс. Приказав опальному боярину облачиться в царские одежды и сесть на трон, царь с обнаженной головой встал перед ним на колени и сказал:
— Здрав буди, великий царь земли Русской! Ты хотел занять мое место — вот ты ныне великий князь: радуйся и наслаждайся владычеством, которого искал.
Насладившись произведенным впечатлением, Иван продолжил:
— Но, имея власть сделать тебя царем, могу и низвергнуть с престола!
С этими словами он ударил боярина ножом в сердце. Затем по знаку царя опричники бросились на распростертое тело Федорова, добили его, выволокли труп на улицу и бросили на навозную кучу у реки Неглинной, где проходила граница между земщиной и опричниной.
Разыгранный царем спектакль объясняется тем, что Федоров возглавлял Конюшенный приказ. Должность конюшего была первой по значимости при дворе. Во время отсутствия государя в столице конюший выполнял обязанности местоблюстителя престола. В записках дьяка Григория Котошихина этой должности придается еще большее значение: «А кто бывает конюшим, и тот первый боярин чином и честию; и когда у царя после его смерти не останется наследия, кому быть царем, кроме того конюшего? Иному царем быть некому, учинили бы его царем и без обирания». Таким образом, поступок Грозного с Федоровым может быть истолкован двояко. С одной стороны, в чем можно видеть намерение царя выгородить князя Владимира Андреевича, взвалив всю ответственность за заговор на одного Федорова, — но эта версия кажется мне не вполне убедительной. Скорее всего, Грозный в ходе расследования дела о заговоре пришел к мысли, что Федоров имел далекоидущие притязания, основанные на том значении должности конюшего, о котором пишет Котошихин, а может быть, не только на них. Дело в том, что Федоров принадлежал к роду Челядниных, которому было поручено воспитание малолетнего Ивана, — его мамкой, как мы помним, была Аграфена Челяднина, сестра князя Телепнева-Оболенского, предполагаемого отца Грозного. В связи с этим Федоров мог выступать в качестве знатока семейных тайн царя, связанных с его происхождением.
Были казнены еще несколько членов земской боярской думы и среди них родственник митрополита Филиппа, окольничий боярин М.И. Колычев. Отсеченную голову окольничего, зашитую в кожаный мешок, царь велел отослать Филиппу, который содержался в монастыре Николы Старого, на берегу Москвы-реки. Таким способом Иван хотел «преломить душу» опального владыки перед судом. Но Филипп остался тверд: взял голову, благословил и отдал принесшему.
Вскоре открылся суд над митрополитом. Курбский гневно подчеркивал его незаконность: «Кто слыхал где, епископа от мирских судима и испытуема?» Об этом же говорится в «Житии» Филиппа: «Царям не подобает святительские чины испытывать, но епископов по правилам (церковным. —