Во время коломенского похода особое доверие царя приобрел Малюта Скуратов, или Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский (в XVI веке еще сохранялся обычай, по которому у человека было два имени — одно мирское, языческое, более употребительное, другое христианское, сокровенное; два имени имел и отец Малюты — Лукьян-Скурат Бельский). Происхождение рода Скуратовых- Бельских неясно. Они владели землями на границе Звенигородского и Московского уездов; высоких назначений никогда не получали. Тем не менее Скуратовы-Бельские были связаны с Грозным какими-то прочными узами. Во вкладной книге Иосифо-Волоцкого монастыря вклад царя по душе Малюты записан так: «Дал царь, государь и великий князь Иван Васильевич всея Руси
Путь Малюты наверх, в ближайшее царское окружение, был долог и нелегок. В «Дворовой тетради» 1552 года — списке служилых людей государева двора — он упомянут вместе с его двумя старшими братьями в числе дворян Бельского уезда (отсюда, вероятно, и происходит его фамилия). Введение опричнины поначалу мало изменило его положение, он продолжал оставаться где-то на заднем плане, среди простых опричников. В осеннем походе 1567 года против Литвы Малюта находился в опричном войске среди «третьих голов» — сотников, начальников низшего ранга; в то время как Алексей Басманов занимал должность «воеводы для посылок», то есть находился в непосредственном распоряжении царя, а князь Афанасий Вяземский был «дворовым воеводой» — возглавлял опричный штаб. Это было связано, вероятно, с тем, что в первые годы опричнины Иван окружал себя людьми, чье прошлое было ему хорошо известно; так, Вяземский и многие другие ближайшие опричники были участниками полоцкого похода 1563 года — последней крупной военной операции перед учреждением опричнины.
Выдвижение Малюты было связано не с воинскими заслугами (хотя его смерть показала, что он был храбрый воин). Он приглянулся царю своим палаческим усердием. В коломенских погромах Малюта показал себя свирепым экзекутором: царский синодик отмечает, что «во Губине Углу Малюта Скуратов с товарищи отделал 30 и 9 человек». Видимо, с этих пор его карьера круто пошла вверх. Но зенит его кровавого восхождения на вершину власти был еще впереди.
Всего до 6 июля, когда царь возвратился в Москву, опричники умертвили 369 человек: более 60 дворян с членами их семей и 293 боярских слуг. Побоище продолжилось в Москве, где опричники перебили еще 80 или 90 дворян — это были друзья и знакомые Федорова, бывшие казанские ссыльные, родня перебежчиков в Литву. Перед казнью обреченных били батогами, вымучивая у них припрятанное добро. Некоторых хватали и убивали прямо на улице и оставляли лежать, прикрепив к телу записку с указанием вины убитого.
Москва трепетала от ужаса. Однако находились люди, не боявшиеся бросить слова правды прямо в глаза царю. Вяземский дворянин Митнев, имя которого записано в синодике, на пиру в опричном дворце поднял чашу с такой «здравицей» Грозному: «Царь! — сказал он. — Воистину, яко сам пьешь, так и нас принуждаешь, окаянный, мед, смешанный с кровью братии нашей, пить!» Он был убит тут же, за столом.
Тогда же митрополит Филипп в последний раз всенародно, во время службы в Успенском соборе, потребовал отмены опричнины: «С тех пор как солнце светит в небесах, не было слышно, чтобы благочестивые цари возмущали свою державу». А 28 июля произошла стычка с царем, решившая судьбу митрополита. В этот день — праздник Смоленской иконы Богоматери, именуемой Одигитрия, — Филипп служил в Новодевичьем монастыре, где находится этот чудотворный образ. Неожиданно туда явился царь со своей опричной свитой, чтобы участвовать в крестном ходе. Перед тем как приступить к чтению Евангелия, Филипп обвел взглядом толпу молящихся и заметил одного опричника в тафье — маленькой шапочке восточного покроя. Надо сказать, что привычка не снимать в церкви тафью была тогда широко распространена и даже подверглась осуждению на Стоглавом соборе. В соборном постановлении «О тафьях безбожного Махмета» говорилось о несовместимости этого обычая с православным благочестием. Поэтому Филипп сурово сказал царю:
— Чтение Слова Божия следует слушать христианам с непокровенной головой, а эти откуда взяли агарянский обычай предстоять здесь с покрытыми головами?
— Кто такой? — закричал Грозный, ища глазами виновного, но тот уже успел снять тафью.