Полковнику Гусаковскому зерно маневра, связанного с большим риском, представлялось более сложным. Почему он решился силами одной бригады идти на прорыв мощной линии германской обороны? Безудержная лихость, смелость ради смелости, а тем более показная храбрость были глубоко чужды облику этого офицера, Гусаковский чувствовал противника. Порой это были только намеки, какие-то штрихи, обрывки сведений, но даже и по этим штрихам он воссоздавал для себя картину поведения и настроения немцев. Русские танки опережали отступающего противника. Немцы не успевали оседать на промежуточных рубежах, они метались от одной бреши к другой, подавленные инициативой и волей наступающих русских войск. Все это учитывал Гусаковский. Ощущение силы, мощи и размаха всей наступательной операции, — ощущение, созревшее в душе командира бригады еще в канун наступления, — еще более утвердилось и выросло в процессе боев.
Для решения новой задачи Гусаковскому нужен был таран — сильный, хорошо собранный таран, чтобы с ходу пробить бригаде дорогу через укрепления. Он поставил в авангарде батальон Карабанова, за ним вплотную шли Боритько и Пинский. Замысел удара строился на синхронности действий трех батальонов. Конвейер единых усилий должен был связать все батальоны. Огонь всех орудий — танковых и самоходных — должен был расчистить проходы на узком фронте прорыва. Огонь и движение!
Долгие годы совместной боевой службы выработали у командиров батальонов острый слух и тонкое чутье — они как бы сразу входили в круг мыслей командира бригады, понимая его по отдельным намекам, даже по интонации голоса. Это облегчало работу в быстротечной боевой обстановке. Рисуя план прорыва, Гусаковский для большей убедительности крепко сцепил пальцы рук: вот так слитно, как одна ударная сила, должны действовать батальоны — без пауз, в одном нарастающем темпе.
— Ясно? Все ясно? — Гусаковский медленно обвел взглядом своих офицеров.
Когда совещание закончилось и командиры батальонов стали расходиться, Гусаковский нагнал Карабанова на дороге. Что-то словно толкнуло полковника. Ему хотелось еще раз увидеть своего комбата, еще раз сказать что-то очень важное офицеру, который пойдет в авангарде.
— Вот что, Алеша, — сказал Гусаковский, всматриваясь в дышавшее силой и молодостью лицо Карабанова, — вот что…
Карабанов был удивлен и смущен: полковник в первый раз назвал его по имени. Интонации в голосе Гусаковского были настолько необычными, что командир батальона внимательно взглянул на полковника. Он уловил только блеск его глаз.
— Я вас слушаю, товарищ гвардии полковник, — сказал Карабанов.
— Рация хорошо работает? — спросил Гусаковский.
— Хорошо, — ответил Карабанов.
— И самочувствие у народа хорошее?
— Хорошее.
— Отдыхали?
— Три часа.
— Задача ясна?
— Ясна.
Гусаковский сбоку быстро и пытливо взглянул на майора. Легонько подтолкнув его вперед, прощаясь, Гусаковский коротко бросил:
— Берегите себя…
Карабанов прошел несколько шагов и обернулся. И отошедший Гусаковский тоже обернулся.
— Помни, — сложив руки рупором, крикнул Гусаковский: — связь, связь, связь!
В девятнадцать часов передовые танки подошли к границам «одерского четырехугольника». Короткий зимний день был на исходе, густые вечерние тени легли на дорогу, укатанную железными траками гусениц.
Если бы полковник Гусаковский, танки которого вырвались далеко вперед, стал дожидаться подхода главных сил, если бы он решил отложить бой до утра или хотя бы на один час, он наверняка потерял бы ту счастливую возможность, которая открылась перед ним, — внезапно обрушить огонь на немцев. Орудия Карабанова открыли сильный огонь. Цветные трассы пулеметов из немецких блиндажей зловеще осветили преддверие «одерского четырехугольника».
Первая радиограмма, полученная от Карабанова, гласила: «На мосту надолбы. Подступы прикрыты рельсами, воткнутыми в бетонные лунки, противник ведет огонь». Гусаковский ответил ему радиограммой: «Надолбы сдвинуть, рельсы разобрать. Не допускать взрыва моста».
Огонь танковых пушек прикрывал работу саперов. Рельсы были глубоко засажены в бетонные лунки. Солдаты с силой раскачивали рельсы и отбрасывали в сторону. Танки Карабанова, ведя огонь с ходу, прорвались на мост и прошли за Одером первые пятьсот метров. Памятуя приказ Гусаковского, командир батальона выбросил первую ракету. В сумеречном свете взметнулась ракета и, будто ударившись в низко нависшие тучи, сверкнула и рассыпалась голубыми искрами. Это был условный сигнал: батальон развернулся на сто восемьдесят градусов и открыл огонь с тыла по немецким дотам.
Танки Боритько и Пинского рванулись в проход, пробитый танками Карабанова. Вот так они пробивались сквозь немецкий огонь — короткими бросками вперед.
В самый разгар боя из батальона Карабанова была принята короткая радиограмма. Радист бригады, увидев горевшее оживлением лицо полковника, почувствовал, что он не в силах будет сказать то, что передали по радио. Гусаковский понял: случилось что-то страшное и непоправимое.
— Карабанов… — тихо сказал Гусаковский.
— Убит… — так же тихо ответил радист.
