Осмотр музея продолжался. Мы вошли в просторный, квадратной формы кабинет с деревянными панелями. В кабинете царил полумрак. Шторка окна была приспущена наполовину, на массивном столе, занимающем треть комнаты, стояли телефоны с сигнальными лампочками; на стене висела карта мира; большие кожаные кресла были придвинуты к столу. Я поглядел по сторонам: где же хозяин этого кабинета? Старый Франтишек Лингардт хитро улыбался. Я не сразу догадался: а ведь это и есть кабинет злинского Бати, того самого обувного короля, который так самонадеянно говорил о себе: «Я верю в кулаки. Будь у меня герб, я поместил бы в нем кулак».
Франтишек закрыл дверь, нажал кнопку, и лифт-кабинет с массивным столом, кожаными креслами, со стенами, выложенными деревянной панелью, кабинет капиталиста, ставший музейным экспонатом, бесшумно поплыл вверх, этаж за этажом. На самом верху фабричного корпуса лифт-кабинет остановился — во всю ширь окна видны были окрестные холмы, цепочка лесов, фабричные трубы, а надо всем этим светлое небо.
Сватоплук снял очки, около его глаз легли веселые морщинки.
Как это он говорил, бывший хозяин лифта-кабинета?
«Эта неспособность к самостоятельным действиям, эта духовная нищета, эта слабая воля и неохота энергично и инициативно взяться за дело — они-то и делают невозможным сейчас социализм. Если люди не хотят работать для себя, что же будет, если им придется работать на общее благо?»
В Сормове Горькому один из старых рабочих как-то сказал: «На производстве наш брат обязан показать себя во всей своей силе, хозяином разумнее буржуя, талантливее. Покажем это, — значит, дело сделано».
Чешский коммунист Иозеф Пастыржик просто сказал: «Без Бати лучше». А лучше — значит разумнее, талантливее. И так оно и есть на самом деле.
Об этом письме Горького детям Порубы я узнал от молодого поэта из Остравы: почти весь день мы провели в Новой Порубе — маленьком городке, который строился для рабочих металлургических заводов и шахт.
Мы взбирались на леса строек, побывали в домах рабочих и к вечеру, порядком уставшие, переполненные, как говорится, до краев живыми впечатлениями дня, вышли на главную улицу городка. Внизу, в долине, за редким леском, раскинулась деревня, и тут мой спутник вдруг негромко сказал:
— А ведь это, знай, та самая «веснице» — деревушка, куда ваш Горький в двадцать четвертом году писал письмо ребятам и их учителю…
Горький. Письмо. Первое желание мое было — немедленно ринуться в Старую Порубу на поиски письма и тех школьников (теперь они, конечно, люди пожилые), которые когда-то читали горьковское письмо… Но нужно было ехать в Остраву, как это было ранее условлено, в студию телевидения. Я коротко рассказал остравским телезрителям о встречах с их земляками (в Остраву я приезжаю второй раз), а затем вспомнил о горьковском письме и попросил всех, кто знает историю этого письма, встретиться со мною завтра у старой школы в Порубе.
По правде говоря, я не ожидал столь молниеносного отклика: буквально через несколько минут в телестудию стали звонить горняки, домашние хозяйки, металлурги, учителя… Одни из них знали о существовании горьковского письма, другие предлагали свои услуги в его поисках. Доктор филологических наук назвал мне имя того самого учителя Иозефа Гурника, которому писал Алексей Максимович, и возможно, сказал он, что письмо сохранилось.
Старой школы давно уже нет, сохранился только ветхий дом с обвалившимися стенами; мы постояли у этого дома, а потом вместе с учительницей и пионервожатой пошли в новую школу, где, как мне сказали, в свое время ребята искали горьковское письмо.
Самый поиск письма и те встречи, которые у меня были в школах Старой и Новой Порубы, были для меня очень дороги, полезны и крайне интересны. Я видел старую деревню с ее серым, мрачным замком XV века, видел Новую Порубу с ее просторными улицами и молодыми деревьями.
У крыльца новой школы нас окружила веселая ватага ребятишек, они нетерпеливо дожидались своего часа, чтобы затем чинно, по двое, войти в широкие двери школы. И чистота в самой школе была не казенная, а скорее домашняя, уютная, и начинался этот уют буквально с порога — дети сбрасывали при входе свою обувь и надевали принесенные с собою в сумке легкие матерчатые туфли (к слову сказать, сейчас в республике выработаны новые образцы легкой, дешевой школьной обуви).
