Криштоф давал указания нашему седому водителю Вашеку, как выбраться на Троицкий мост и как потом в нужном месте взять влево, он называл запавшие в его память ориентиры: у самой дороги под кленом будет маленькая винарня, потом пойдет деревня, потом каштановая аллея… Вашек со всей серьезностью и деловитостью следовал советам Криштофа Колумбуса; правда, в одном месте Вашек засомневался было и выбрал свой вариант пути. Криштоф — это было видно по его нахмуренному лицу — даже обиделся. Но потом мы снова вырвались на верную дорогу, и едва машина наша нырнула под зеленый свод каштанов, Криштоф неистово закричал, что дальше он знает дорогу, «как свои старые башмаки»… Высокие каштаны, росшие вдоль дороги, смыкались кронами, образуя зеленый тоннель; листья словно плавились на нежарком солнце; впереди блеснула играющая осенней волной Влтава; наша машина стала осторожно пробираться узким берегом, и слева от дороги, под скалой, мы увидели маленькое деревянное строение с открытой верандой.
В садике возился старый человек, он окапывал молодую яблоню. Руки его были в земле, он прислонил лопату к дереву и пошел нам навстречу. Он был в потертых, обвисающих на коленях брюках, в коричневой жилетке и в коричневой, выгоревшей от солнца и дождей фетровой шляпе. Худой, высокого роста старик с острыми плечами и маленькими веселыми и добрыми глазками. Это был Иозеф Гурник, учитель из Порубы.
Я начал было рассказывать о цели своего прихода: был-де в Остраве, потом в Старой Порубе, и вот там…
— Горький? — прервал меня старый человек.
— Да, — сказал я, — Горький… — И с надеждой в голосе спросил, сохранился ли оригинал горьковского письма.
— Живет и здравствует, — улыбаясь, сказал старик.
И тут я, обрадовавшись, спросил, можно ли увидеть это письмо.
Иозеф Гурник усадил меня на садовую скамью и кликнул внука:
— Кри́штофек!
Он взял из рук внука пакет, перевязанный бечевкой, тот самый большой пакет, который Криштоф Колумбус всю дорогу держал, прижимая к груди. Учитель ладонью смахнул со стола сухие листья и стал раскладывать на почерневших досках старые бумаги. Письмо Горького, портрет писателя и рукописный школьный «часопис» (журнал).
Старый чешский учитель победоносно глянул на меня, сдвинул на затылок шляпу. В эту минуту Гурник был весь боевой задор. Из-под густых бровей сверкали маленькие светлые глазки.
Я не спешил с расспросами, мне доставляло большое наслаждение смотреть на Влтаву, медленно плывущую в нескольких шагах от дома, на далекие холмы за рекою, на эту каменистую землю, которую обживал старик с руками садовника и учителя, и конечно же на этот широкий, большой лист письма, источенный временем, побывавший, как потом выяснилось, в земле и все еще сберегший в себе живую горьковскую руку.
Сразу за домом с маленьким клочком возделанного сада поднимались скалы, на которых росли низкорослые деревья со стелющимися ветвями. Где-то вверху ветер стал раскачивать вершины деревьев. Посыпались листья. Гурник руками защитил письмо и фотографию от ветра и от налетевших сверху осенних листьев.
Старый учитель приподнимает фотографию, подставляя ее лучам осеннего солнца. Горький сидит, сложив руки, над чистым листом бумаги; он чуть вскинул голову, глаза его смотрят прямо «до сердце», как выразился Гурник.
Под портретом Алексей Максимович написал: «Школе в Порубе. 20.1.24».
И вот я держу в руках горьковское письмо. На большом листе бумаги четким, характерным почерком, будто рисовал, идут слова «крепкой кладки». Чернила от времени выцвели, бумага слегка пожухла, или, как сказал старый учитель, «трошичку зажло́утлы», то есть немного пожелтела, пришла в ветхость. Этому есть свои причины: прошло много лет, кроме того, письмо и портрет в войну были зарыты в землю.
учителю в Порубе.
Искренно тронут милым приветом детей Порубской школы. Посылаю школе мой портрет и книги мои на русском и немецком языках».
Гурник снял шляпу, седые волосы его были взъерошены, обнажая высокий лоб. Он ничего не забыл, все держит в памяти, а вернее — в сердце. И хотя с того далекого январского дня прошли десятилетия — и какие десятилетия! — но и сейчас, когда учитель рассказывает о Старой Порубе и о переписке с Алексеем Максимовичем, глаза его загораются отсветом счастливой встречи с русским писателем.
Я молча слушал его рассказ, «яко зповедь», то есть рассказ-исповедь о былом, о том, как они у себя в Порубе решили связаться с А. М. Горьким.
Он вспомнил Порубу тех лет, какой она была в двадцатых годах: «То была мала весничка…» Да, Поруба была совсем маленькой деревушкой, находившейся где-то на краю шумной, индустриальной Остравы. А мысль о переписке с Горьким возникла так.
