Марию Чингалову, вожатую пионеротряда, мы не застали в школе, но ее товарищи сказали нам — некоторое время тому назад пионеры всем отрядом ходили к старой порубской школе, провели там «горьковский костер». Кто-то вспомнил, что в Порубе на главном проспекте живет учитель Франтишек Бенша, коллега Иозефа Гурника… Мы без промедления отправились на поиски Франтишека Бенши. Нас встретила его жена, пожилая черноглазая женщина; она предложила нам присесть, подождать: вот-вот, с минуты на минуту, Франтишек должен прийти…
Она говорила по-чешски, потом вдруг перешла на русский, сказала, что ее зовут Верой Ивановной, и, пристально глядя на меня, тихо спросила:
— Вы давно оттуда?
— Недавно.
Торопясь и сбиваясь, она стала задавать мне один вопрос за другим — как там, в России… Среди ее многочисленных вопросов был и такой: какие сейчас поют песни в ее родных местах? Я начал было припоминать песни, какие сейчас поются на нашей земле, но Вера Ивановна настойчиво спрашивала о песнях Дальнего Востока. Да, родом она с Дальнего Востока, в девятнадцатом встретилась с Беншей (он был военнопленным), они полюбили друг друга, и, как она сказала, улыбаясь милой, слабой улыбкой, Франтишек взял ее в плен и увез на край света — такой ей тогда представлялась Чехословакия.
Пришел Бенша, старый человек со сгорбленными плечами.
— О, мы хорошо помним, — сказал он, — Иозефа Гурника, его жену Мирославу, — ведь они наши добрые друзья и коллеги.
В одном Франтишек Бенша твердо уверен — Гурник уезжал налегке из Порубы, тогда шла война, и он захватил с собою только самое ценное, в том числе, разумеется, письмо Горького. Он зашел проститься к своим друзьям Беншам, дал им книги русского писателя, попросил сберечь до лучших времен… Спустя несколько дней в Порубу вступили немецкие оккупанты. Вера Ивановна и ее муж Франтишек Бенша спрятали книги в своем доме, но в одну страшную ночь, ночь войны, дом сгорел от артиллерийского огня, сгорели и книги Горького.
Вот адрес семьи Гурника: Прага, район Смихов, улица Элизе Пешковой. Ориентир такой: вблизи дома на площади высится памятник — темно-зеленый советский танк. На броне танка цифра «23».
Да, сразу же за старым боевым танком, который в сорок пятом вместе со своими железными собратьями ворвался на улицы восставшей Праги, находится улица Элизе Пешковой и дом, в котором живет дочь старого учителя. Сам Гурник живет за Прагой, вблизи маленького городка Кралупы, у самого берега Влтавы.
На дворе осень, по-чешски — «по́дзим». Лето ушло, до зимы как будто еще далеко, но солнце все меньше греет, облетают листья, вода в реке почернела.
Лес стоит плотной стеной, в несколько ярусов, окрашенных то в пурпурные краски, то в светлые, блеклые тона, он завладел долинами, взобрался на холмы и еще выше — на горы. Зла́тый по́дзим…
Нашим провожатым был внук Гурника, живой, смышленый мальчик с непокорной челочкой, нависавшей на его горящие от возбуждения глаза. Его звали Криштоф. Но так как он взялся показать нам дорогу, а путь предстоял немалый и очень сложный, — нужно было вырваться из извилистых пражских улиц на дорогу, ведущую в Кралупу (это за тридцать километров от Праги), к обрывистому берегу Влтавы, туда, где живут дедушка и бабушка, — то мы единодушно сочли необходимым звать отважного мальчика Колумбусом, Криштофом Колумбусом… На наш вопрос, давно ли он учится, Криштоф ответил быстро, с изрядной долей гордости: «Сорок дней!» И это прозвучало по меньшей мере как сорок веков… Ему недавно исполнилось шесть лет, точнее, шесть лет и двадцать девять дней.
Криштоф со всей щедростью своей юной души стал обучать меня чешскому языку. Мы начали с окружающих нас вещей. Вот блеснула за мостом река — Криштоф отчетливо произносит, видимо подражая своему учителю:
— Рже́ка!
Вот загорелось солнце над лесом — я повторяю за Криштофом:
— Слунце!
Он держал в руках большой пакет, перевязанный тонкой бечевкой, — вез деду на Влтаву. Даже когда он пел своего собственного сочинения нехитрую веселую песенку, он одной рукой прижимал пакет к груди, а другой в такт песенке барабанил по спинке шоферской кабины.
