Можно себе представить восторг детей, когда в Порубу пришел конверт с письмом, с фотографией и отдельно большой пакет с книгами на русском и немецком языках. Письмо пошло по кругу, все ребята хотели держать в руках этот конверт с письмом Горького. И тот самый мальчик, который был оптимистом, веря, что Горький ответит, радостно закричал: «Видите, пан учитель, письмо! Письмо!»
Тут Гурник весело усмехнулся:
— О, они, мои ученики, были смелее своего учителя!
В Мариански Лазни Гурник послал новое письмо:
«Мастер! Такой чести мы не ожидали, какою были Вами вознаграждены. Дорогой мастер! Словами нельзя описать радость детей, узнавших, что от Вас пришел ответ: портрет и письмо. Как бы я хотел, чтобы Вы в это мгновение стояли перед счастливыми глазами детей. Я убежден, что у моих детей навсегда останется в памяти имя Горького, его крепкая воля и вера в жизнь…»
Учитель сидит, сцепив руки, он просит меня вслух прочесть письмо Алексея Максимовича. Отслонив ухо загорелой рукой, он прислушивается не только к смыслу слов, но и к самому звучанию русской речи.
— «Скажите детям: в их годы я жил очень тяжело, очень трудно, но уже тогда смутно почувствовал, что все — дурное и хорошее — от человека и для человека.
Чем дальше — тем более ясным становилось для меня решающее значение воли и разума человека, — этих двух источников всех благ, всех радостей и великих деяний мира».
Гурник тихо произносит:
— З чло́века а про чло́века!..
Да, дорого бы дали немцы, чтобы захватить этот большой лист бумаги с отчетливо выписанными буквами. Они, наверное, сожгли бы его, это горьковское письмо, как сжигали у себя в Германии его книги. Немцы лавиной надвигались на Чехословакию. То были черные, мрачные дни в жизни учителя, и не только его, Иозефа Гурника, но и его товарищей-учителей и детей, которых они учили. Письмо Горького, фотографию писателя, школьный журнал он увозил с собой в Прагу. Но немцы были и в Праге, и Гурник зарыл в подвале дома книгу, в которую вложил письмо и фотографию Горького.
И вот они живы, письмо и портрет русского писателя.
Я долго вглядывался в этот старый лист бумаги — в горьковское письмо. Письмо помечено 20 января 1924 года. По-чешски январь — это леден. А день спустя, 21 января, до Порубы, до Марианских Лазней, где жил Алексей Максимович, до больших и малых городов и глухих деревень всего земного шара дошла страшная весть: умер Ленин.
Алексей Максимович в письме в Россию сказал:
«Начал писать о нем… Писал и — обливался слезами… И сейчас вот — пишу, а рука дрожит».
В рукописи Горький свои первые воспоминания о Ленине назвал так: «Человек».
В те же недели он писал Ромену Роллану о Человеке:
«Я его любил и — люблю… Я особенно нежно и глубоко любил его за ненависть к страданию, за его неукротимую вражду ко всему, что искажает человека. Он был очень большой русский человек».
Старый учитель осторожно водит пальцами по листу горьковского письма, будто подчеркивает те слова, в которых выражена главная горьковская мысль, мысль, которая овладела душой Гурника, стала его ведущей педагогической идеей, или, если хотите, с улыбкой добавил он, педагогической поэмой: Великие деяния мира опираются на волю и разум человека. Сорок лет Иозеф Гурник учил детей. Только учил. «Ничего больше не делал», — смеясь, сказал Гурник. Свою работу он строил на доверии к ребенку, на глубочайшем уважении к разуму и сердцу юного человека. Собственно, он никогда не спрашивал себя, кем же они будут, его ученики, будут ли они крестьянами или шахтерами, как их отцы и старшие братья, или врачами, или Колумбами, которые отправятся по белу свету искать себя, свою долю в новых краях. Главное, чтобы они были людьми. Настоящими людьми. Ведь сказал же учитель учителей Ян Амос Коменский: школа — это «мастерская света».
