Если уж зашла речь о Коменском, то стоит вспомнить его сочинение «Об изгнании из школ косности». Каким же должен быть в этой «мастерской света» учитель? Хороший учитель ищет учеников. Он думает о том, как учить. Он может быть сравним с усердным ваятелем. С упорным садовником. С предприимчивым архитектором. И, как строитель, всюду валит он, учитель, лес знаний, свозит его в одно место, соразмеряет, выравнивает и обрезает его так, чтобы, во всех отношениях приладив и подогнав, застроить затем все уголки человеческого существа.
«Счастливы школы, — говорил Коменский, — имеющие таких учителей!»
К этому стоит добавить, заметил Иозеф Гурник, что в Старой Порубе мы стремились к тому, чтобы наша школа была, пусть маленькой, мастерской света.
Так завязался у нас разговор о педагогическом мастерстве и о том, какие качества требуются от работника этой мастерской.
Гурник задумался, потом стал перечислять все то, что так нужно, по его мнению, учителю в работе: тут и непрерывно обновляемый запас знаний, и глубокое уважение к ребенку, и тонко разработанная методика воспитания… Старик решительно махнул рукой, притянул меня к себе и шепотком, будто по секрету, сказал о самом главном:
— Ласка! — И чуть громче произнес это слово по-русски: — Любовь! Да, да, любовь к детям…
И, откинувшись на спинку скамьи, залился по-детски радостным смехом. «Как видите, все очень просто…»
Правда, к этому он добавил бы — терпеливость и упорство в учительском труде. С той минуты, как ты стал учителем, нужно запастись терпением И упорством. И настойчивостью в достижении цели. И все время видеть эту цель.
Мирослава, жена учителя, седая, в очках, тихо и, как мне показалось, насмешливо что-то сказала. Я взглянул на нее и увидел, что глаза ее смеялись. Да, она может подтвердить, что Иозеф, который сидит вот здесь, рядом с вами, весьма упорный и терпеливый человек. И весело, чуть насмешливо, заставляя старого Гурника конфузливо улыбаться, седая Мирослава стала вспоминать, как Иозеф ухаживал за ней в те далекие молодые годы, когда они только познакомились, — она была совсем еще девчонкой и не сразу согласилась быть его «манжелкой», его женой. Но Иозеф упорно твердил одно: «Люблю, люблю!» И она стала его женой.
— Убедил, — говорила она сейчас с веселым смехом, и ее улыбка, и то, как она, придвинув чашечку кофе, быстрым движением сжала его ладонь, все это лучше всяких слов говорило об их крепкой любви и дружбе.
…Я сижу рядом с Иозефом Гурником и бережно держу на ладони тонкий, высушенный временем широкий лист бумаги. Поразительная судьба у этого горьковского письма: оно живет, живет по сей день! В самое трудное время оно было опорой сорока трем ребятам из Порубы и их учителю. И когда на страну надвинулась война и коричневая чума грозила затоптать разум и волю человека, повзрослевшие школьники, люди из «мастерской света», обращались к этому письму, черпали в нем силы. И вот сейчас, когда я сижу у старого учителя на берегу Влтавы и беседую с ним о стиле преподавания в школе, о том, как с детства укрепляется в ребенке это наиважнейшее свойство — любить труд, свою работу, делать ее с душою, — я мысленно обращаюсь к доброму и суровому Мастеру из России: а верно, Алексей Максимович, все в жизни, все — дурное и хорошее — от человека и для человека…
В один из светлых и нежных дней пражской осени я поехал на улицу Югославских партизан в дом, где все дышало Юлиусом Фучиком.
Меня приветливо встретила жена Юлиуса, Густина Фучикова. У меня не было никакой определенной цели. Я хотел только взглянуть на стены большого дома, которые видели Юлиуса Фучика, и побеседовать с Густиной — верным другом и товарищем Юлиуса.
Я думаю, каждый поймет мое волнение, когда Густина Фучикова бережно протянула мне рукопись «Репортажа», страницы той книги, которую Фучик (она называла его ласково — Юлек) писал в гестаповской тюрьме Панкрац. С этого я и начну свой короткий рассказ о двух часах, проведенных в доме Юлиуса Фучика.
Полдневный свет падает в широкое окно, лучи солнца касаются небольших, узких листков рукописи.
Я долго не могу освоиться с мыслью, что это и есть «Репортаж с петлей на шее», что я могу сидеть один на один с рукописью Юлиуса Фучика и видеть узкие, тонкие листочки бумаги, в которых бьется живая мысль и живая душа Фучика.
Некоторое время я сижу, задумавшись, над этими листками. Мне просто хочется смотреть и смотреть на них…
Что это за буквы вверху каждой странички? Ах, да, это крупно выведенное «R» — начальная буква слова «Репортаж». Юлиус Фучик сам определил жанр этой исповеди Человека нашей эпохи.
Какие кованые строчки! Слово к слову плотно примыкает. Он должен быть экономным, Юлиус Фучик: каждый листок бумаги, которую приносили с воли, был так дорог ему. В каких страшных жестоких условиях заполнялись эти листки репортажа! Нужно было спешить, ведь каждую минуту петля могла затянуться.
