Густина долго рылась в книжном шкафу, искала одну книгу Фучика о нашей стране. Вот она: «История Сталинградского тракторного». На обложке фотография — Юлиус в белой, с распахнутым воротом рубашке среди строителей.
И эту книгу я положил рядом с листками «Репортажа».
Я стал внимательно вглядываться в панораму стройки. И мне казалось, что я, говоря словами Фучика, «как будто бы поворачиваю фотокамеру, охватывающую весь пейзаж». Вот корпус механосборочного, правее его — высокая стена кузнечного цеха, а еще дальше, у горизонта, мерцает полоска воды. Фучик перенес на страницы своей записной книжки карту этого дорогого ему куска русской земли и стрелкой показал течение великой реки — Volha, — на крутом берегу которой строился Тракторный.
Густина взяла в руки книжку, полистала ее страницы и остановилась на той главе, где Юлек рассказывает о своей первой встрече с Тракторным. Она пробежала эту главу глазами, потом по-русски стала пересказывать ее мне, потом забыла про меня и перешла на родной чешский.
— Юлек говорит, что они плыли по Волге на пароходе «Тургенев». Он увидел высокий, крутой берег и черные трубы теплоцентрали. Это и был Тракторный… И еще он говорит… — Тут голос Густины дрогнул, и она медленно произнесла: — И вот что еще он сказал: «Я читал план великих работ по вашим рукам…»
Фучик трамваем добирался до Тракторного. И, наверное, здесь, в пути, по дороге к заводу или у большого конвейера, он встретил человека, который больше других запомнился ему. Василий, Вася… Под этим именем русский рабочий проходит через всю историю Сталинградского тракторного, написанную Юлиусом Фучиком.
Юлиус Фучик описал «день первый». Тот день, когда с конвейера сошел трактор № 1.
Густина мягким, напевным голосом читает мне эту главу из книги Юлиуса.
(«Трактор медленно плывет по бесконечной ленте конвейера… работают молодые руки. На них смотрят тысячи глаз, смотрят с нетерпением, тревогой, нежностью… Трактор почти у самой поверхности земли… Молодой рабочий берется за руль. Колеса трактора касаются земли. Тишина. Даже ветер стих, и на небе замерли белые облака. Только трактор ведет свою песню. Он поет о девятнадцатом годе, о павших под Царицыном, о голоде и лишениях, он поет о свободе, о великих свершениях и новой жизни. Тихо. Только трактор ведет свое повествование…»)
Я слушал Густину, и вдруг меня обжигает такая мысль: а ведь и я, быть может, видел в те дни корреспондента «Руде право» на СТЗ! Я вспоминаю июньскую ночь, теперь кажущуюся такой далекой, ночь перед пуском завода, и само утро, утро семнадцатого июня 1930 года. С каким нетерпением мы ждали, когда с большого конвейера сойдет первый трактор, и как мы обрадовались, когда он коснулся колесами земли и пошел своим ходом, трактор мощностью в 15—30 лошадиных сил!
Юлиус Фучик так говорил о своей книге: это исторический репортаж.
История… В моей памяти отчетливо возникло это время, время первой пятилетки, виденное и записанное Юлиусом Фучиком, чудесным чешским парнем, завороженным нашей жизнью.
Он дал в своей книге такие приметы волжской зимы:
«…встаешь и видишь: иней посеребрил широкую степь. Даже черный металл поблескивает сединой, и это красиво. Но попробуй брать голыми руками эти поседевшие балки, склепывай ежедневно по восемь часов эти куски стального льда, держи молоток в посиневшей руке. В тулупе не полезешь на стропила, а спецодежда легка, сквозь нее студеный ветер пробирает тебя до костей».
А ведь так оно и было, дорогой товарищ Фучик… Я хорошо помню ту суровую зиму на Волге. И помню одного молодого парня, который, когда сезонники дрогнули и стали уходить со стройки, сказал пяток слов, облетевших всю строительную площадку: «Социализм строят при всякой погоде!»
