Но самые глубокие и живые воспоминания у Сергея Петровича были связаны с приездом Ильича к рабочим «Трехгорки». В памяти художника-ткача живо возникал один весенний день. Кажется, это было в двадцатом году… Рабочие пришли с Коммунистического субботника усталые, но охваченные той бодростью, которую дает даже усталым и полуголодным людям коллективный труд. Было за полдень, когда Ильич приехал на фабрику. Секретарем партийной организации был Василий Горшков. Он заволновался, встречая Ильича, снарядил молодежь обойти казармы, сказать всем: «Ильич приехал!»
По-весеннему пригревало солнце. Ленин накинул пальто на плечи. Притянув за руку Василия Горшкова, он присел на бревнышке. Какой-то мальчонка протиснулся сквозь толпу; Ленин, беседуя с Горшковым, ласковым движением привлек к себе мальчонку. Вот так они сидели втроем на бревнышке — Ленин с малышом и Василий Горшков. Ленин был в широкой, вздыбленной весенним ветром кепке. Художник схватил крутой взлет его лба. Положив руку на худенькое плечико мальчика, Ленин что-то сказал, и ткач-рисовальщик уловил задумчиво сказанные Ильичем слова — то ли они относились к этому мальчику, то ли ко всему народу: «Они увидят… еще усерднее будут строить…»
А толпа вокруг все росла. И беседа с Лениным все продолжалась. И каждый выкладывал Ленину свое, заветное.
Вот Ленин, вскинув голову, огляделся, — а вокруг живым кольцом народ. Вот так, во главе с Лениным, все и тронулись на митинг. Владимир Ильич шел, обхватив за плечи мальчика.
Таким навсегда остался жить в душе художника-ткача великий Ленин, смело ведущий партию по широким путям революции.
Вот он, наш Ильич, забившись где-то в уголок, ведет беседу с рабочими «Трехгорки», расспрашивая их о том, как прошел субботник, как они думают поднимать свою фабрику, как они распределяют хлеб и уголь, есть ли у народа заботливое отношение к каждому пуду угля и к каждому пуду хлеба, есть ли товарищеская дисциплина и в чем она выражается. И, кажется, слышится ленинское: «Эту элементарную, простейшую задачу организации решите, и мы победим».
Как много трогающего за душу, красоты в этом человеке, в котором русские рабочие, пролетариат всего мира видят себя, свою надежду, свое будущее!
Ах, если бы можно было на полотне живым сочетанием нитей создать портрет Ленина, окруженного народом, идущего с мальчиком в полосе широко льющегося солнечного света!
Тут бы схватить и зарисовать, уловить бы это присущее только Ильичу, свойственное только ему, особенное, горячее выражение глаз.
Радостное, живое пробивалось у Ильича во всем, даже в том, как он стоял, чуть выдвинув одно плечо и сунув руку в карман. Таким он запомнился художнику-ткачу: живой, открытый, в гуще народной жизни.
Все это вспыхнуло в душе старого художника; и когда он вплотную засел за работу, положив перед собою лист картона, он каждый раз в минуты усталости вызывал в своем воображении светлый образ живого Ильича.
Давно уже нет на свете художника-ткача, остался только «патрон», по которому он работал над портретом Ленина. Но от поколения к поколению в памяти ткачей передаются живые черты Ильича, выступавшего в грозные годы революции перед рабочими Прохоровской мануфактуры.
…Я возвращался поздней зимней ночью с Пресни, сквозь снежную пелену мягко светились окна фабричных корпусов. И не знаю, то ли оттого, что в эти дни много думалось о Ленине, то ли от рассказов старых рабочих, видевших его, в памяти моей вдруг ожило одно письмо, написанное Владимиром Ильичем за год до великих Октябрьских боев, — письмо, поразительное по острой тяге и любви к родной земле. Какой прекрасной виделась ему Россия!
Китайская пословица гласит:
«Пьешь воду — помни об источнике».
Эту меткую, рожденную народной мудростью пословицу я услышал в Пекине, на вечере памяти Лу Синя.
Живой, глубокий интерес представляют для нас творения Лу Синя, сурового, страстного мастера, сердце которого откликалось на самые существенные события в жизни Китая. Я очень люблю его художественную публицистику, в которой отражается время Лу Синя, сила вторжения писателя в жизнь.
Во имя чего творит художник? Лу Синь однажды задал себе этот вопрос: «Почему же я взялся за кисть?»
И ответил: его вдохновило сочувствие к энтузиастам-борцам.
«Если бы взволновать читателя! Тогда бы мы не были рабами».
Лу Синь выработал свой стиль, свою форму художественной публицистики, предельно сжатой, лаконичной, то гневной, то облитой горечью, то пронизанной великой грустью. Он так и называл свои заметки, эти короткие, разящие строки: «Цзавэнь» и «Цзагань» — «Смесь» и «Впечатления».
Разумеется, Лу Синь прекрасно понимал силу и значение того оружия, которое он оттачивал и совершенствовал год за годом. Художник определил их атакующее направление: в веселье — звонко смеяться, от боли — громко кричать, в гневе — отчаянно драться.
