…И вот мы в Шанхае, в доме Лу Синя; здесь все сохранилось в том виде, как было при жизни писателя. И цветы, любимые художником осенние цветы, стоят в высоких вазах.
На втором этаже кабинет Лу Синя; у широкого окна с цветными стеклами — его рабочий стол. На столе пепельница, спички и кисть Лу Синя, старая шаосинская кисть, которая имела свой символ: «На золото не меняется». И всегда перед глазами — небольшой глобус с выцветшими от времени названиями континентов и созданная искусной рукой резчика по дереву голова Горького.
У Лу Синя, говорят, было суровое лицо. Но те, кто хорошо и близко знал его, рассказывали мне, что у писателя было щедрое сердце — доброе, нежное, открытое всему прекрасному на свете и ненавидевшее все зло, мешающее людям жить. Лу Синь был худой, небольшого роста, с черными густыми волосами и бровями, одетый в простой длинный халат; его волосы чуть дыбились, с годами складки у рта становились все более резкими и взгляд — суровым. Кажется, больше всего друзьям Лу Синя запомнились его глаза. Сам Лу Синь советовал молодым писателям:
«Нужно скупо рисовать портрет человека и больше всего внимания уделять глазам».
Теперь я поведу вас в другую комнату в доме Лу Синя, на первый этаж. У стены, боком к окну, примостился простой темно-коричневый стол. За этим столом в былые времена работал друг Лу Синя, китайский писатель-коммунист Цюй Цю-бо. Над столом гравюра: юноша с пытливым, горячим взором, в руках его книга.
Когда Цюй Цю-бо приезжал в Шанхай к Лу Синю, он обычно работал за этим столом. Есть картина, изображающая друзей. Оба они в легких халатах. Лу Синь откинулся на спинку бамбукового кресла, ладонь он положил на листки какой-то рукописи. А рядом у стола — его друг, невысокий, в очках, Цюй Цю-бо. Художник запечатлел их в тот момент, когда друзья беседуют; может быть, они делятся мыслями по поводу той рукописи, которую прижал своими тонкими пальцами Лу Синь.
Цюй Цю-бо учился в Пекинском институте русского языка, принимал активное участие в студенческом революционном движении; осенью 1920 года поехал в Москву, оттуда писал на родину о жизни молодой Советской России.
В начале лета тридцать пятого года чанкайшисты схватили Цюй Цю-бо и казнили его. В памяти друзей остались его слова, сказанные перед казнью: «Всю свою жизнь я отдал революции». А в последние мгновения жизни он запел «Интернационал».
Лу Синь сберег стол, за которым работал Цю-бо. Но Лу Синь, сделал и большее: он сохранил для будущих поколений рукописи своего Цюй друга.
Цюй Цю-бо однажды сказал такие слова:
«На кончике кисти литератора сосредоточены чувства человечества».
Я долго смотрел на старый темно-коричневый стол, который был так дорог Лу Синю, и мне почему-то казалось, будто вчера еще работал здесь Цюй Цю-бо…
Какими сложными путями двигается революция — через континенты, через горы, реки и океаны. И как пересекаются человеческие судьбы и пути революции!
В Кантоне, в старинном конфуцианском храме, где в середине двадцатых годов работали курсы по подготовке кадров революции, я увидел среди серии фотографий портрет Цюй Цю-бо, человека на вид очень хрупкого, с острым, глубоким взглядом.
Храм построен из темно-красного, с красивою резьбою дерева. Сохранились деревянные столы и скамьи в просторных аудиториях, в которых занимались слушатели этих исторических курсов. Люди учились и сражались. Вся обстановка на курсах была суровой, походной. Студенты из крестьян и рабочих и вожаки крестьянского движения спали на циновках; деревянные койки расположены в два яруса. Тут же, рядом с койками, винтовки. Чашки и палочки для еды слушатели приносили с собой из дому.
Вот книги, которые они читали. На обложке одной из книг — винтовка, плуг и молот. Помню, я взял в руки одну из книжек, напечатанную на грубой, серой бумаге. Это был «Буревестник» Горького. Ее перевел на китайский язык Цюй Цю-бо. Он выбрал себе русский псевдоним — Страхов. Это имя стоит на книжке…
И вот я сегодня, в этот осенний вечер, в доме Лу Синя. «Может быть, — думал я, — Цюй Цю-бо в свое время рассказывал другу-художнику о своих встречах с Лениным…»
В те годы имя Ленина в Китае было запретным. Прогрессивные писатели называли его Революционер. Когда в Китае вышел роман Горького «Мать» с гравюрами советского художника, Лу Синь в одном из своих писем вспомнил слова Ленина об этой книге:
«…Революционер сказал о нем: «Очень своевременная книга». Мне кажется, — писал Лу Синь, — не только для того времени, но и для настоящего, особенно для настоящего и будущего Китая».
Молодой Цюй Цю-бо приехал в Москву в двадцатом году. В его записях отражены живые черты борющейся России тех огненных лет.
