Мы жили в чукотской яранге. Остов ее сделан из дерева и китовых ребер, обтянутых полотном. Скучно торчать в этой дыре, трудно мириться с бездельем. Воют собаки. Валит снег. Ветер обрушивается на ярангу, грозит сорвать ее. Очень скучно, тяжело!.. Но я привык ко всяким неожиданностям и заставляю себя думать о посторонних и далеких от этих мест вещах. Пою тихонько про себя, думаю о сыне, пытаюсь представить себе, что сейчас на материке. Конец марта, скоро апрельские дни, будет тепло, солнце обнажит прошлогоднюю траву, а затем начнут пробиваться ростки новой. Хорошее время весна!..
За ночь ярангу занесло, ветер крышу поломал.
Утром меня в бок толкают:
— Вставай, снова пурга.
Откидываю свой мешок, смотрю — кругом снег и такая пурга, что на расстоянии двух шагов ничего не видно. Нас было девять человек, и мы должны выстроиться цепью, друг за другом, — так, чтобы первый стоял у той яранги, от которой уходим, а последний у той к которой идем, иначе заблудишься.
Вечером чукчи показывают нам свои танцы.
Танцуя, чукчи представляют разных зверей. Женщины изображали моржей. Стоя на месте, качаются, издают гортанные звуки. Мужчины изображают птицу, показывают, как летает ворона.
Чукчи мастера узнавать заранее погоду. Но когда у них спросишь, какая будет погода, они отвечают неопределенно.
Спросишь у них:
«Будет завтра хорошая погода?» — Они, улыбаясь, отвечают: «Наверно, будет хорошая, наверно, будет плохая».
Я догадался спросить:
— Ну, а завтра на охоту поедешь?
— Ой, нет, на охоту нельзя!
С тех пор мы узнали, как у чукчи узнавать про погоду. Раз на охоту не едет, значит, погода будет плохая.
Дважды мы пытались «взять» хребет и дважды отступали. Первого апреля он был открыт с одной стороны, но едва мы подошли к нему, как снова попали в туман.
Пошли выше тумана.
По нашим расчетам, не дошли километров восьмидесяти до Ванкарема, но облака гонят нас обратно. Тяжелые облака навалились на хребет.
Нет, пройдя такое расстояние и находясь близко у цели, мы не имеем права рисковать машинами! Вернулись злые, сели около яранги, ругаем небо. Бензина в обрез.
Каманин спрашивает:
— Ну, как теперь — лететь в Анадырь или идти на бухту Провидения?
Я сказал, что нам отступления нет, нужно идти только вперед. Если с бензином плохо, то в крайнем случае долетим до определенного места, где можно одну машину оставить или из двух машин бензин перелить в одну, чтобы хоть одна долетела.
Решили лететь в бухту Провидения. Доходим до мыса Беринга. Что за черт! Опять туман, ветер в лоб. Кружим-кружим, но туман прижимает нас к земле, пришлось сесть.
Но вот горе — у одной машины нога сломана. Снова у меня портится настроение.
Итак, две машины — моя «синяя двойка» и каманинская — полетели в бухту Провидения, а оттуда, зарядившись горючим, мы вылетели в Уэлен. Пурга нас потрепала у бухты Лаврентия. Мы кружились там минут пятнадцать. Потом увидели синеватый отблеск, пошли на него, а когда пришли в Уэлен, там погода оказалась прекрасная, но нам сказали, что только час назад здесь была пурга.
— Вот мы как раз ее по дороге встретили. Она нам задала жару.
Вздохнули, но ненадолго: сюда вернулась пурга. Пурга была впереди, сзади, с боков, она шла по нашим следам. Три дня мы отсиживались в Уэлене, но мы уже не боялись пурги: все-таки самое трудное позади.
Седьмого апреля мы прилетели в Ванкарем. Теперь за работу! После полутора месяцев борьбы с пургой, туманом, горными хребтами встретили челюскинца Бабушкина, который умудрился прилететь из лагеря на своей заплатанной «шаврушке». Он нас познакомил с обстановкой, рассказал, как попасть в лагерь. Мы определили курс и поднялись в воздух. Очень скоро увидели дым, это было еще на расстоянии пятнадцати — двадцати километров от лагеря.
Пошли на дым.
Мы шли абсолютно точно, как будто летели над линией железной дороги или шоссе, то есть над ясными земными ориентирами.
А дым все ближе.
Я сделал несколько кругов над лагерем. Увидел вышку, увидел палатки. Впечатление было такое, словно люди живут на материке и занимаются своими делами.
Площадка для посадки — 400×200 метров. Но это еще ничего. Мешали ропаки. Они забили все подходы. Лед слепил глаза, очень трудно было рассчитать посадку. Я кружился над ропаками и все никак не решался садиться. Но на четвертый раз твердо решил, что сяду. Сел, но все же несколько не рассчитал, и если бы не успел развернуть машину, быть бы мне в ропаках. Когда увидел, что впереди площадки не хватит, то решился на такой трюк (имел уже на этот счет опыт): я сразу развернулся на одном месте, и так сильно, что машина пошла буквально в обратную сторону, завертелась волчком, и я спас ей лыжи. Но все же при посадке оторвалась серьга центроплана. Серьгу эту я потом связал тросом.
Итак, наш первый прилет на льдину состоялся седьмого апреля днем. К нам подошел Шмидт, поздоровался, приглядывается ко мне и говорит:
— Где-то я вас видел? Я ему напоминаю:
— На мысе Челюскине, ночью… Только я там был с бородой…
Шмидт приглашает:
— Идемте в лагерь, посмотрите, как мы живем.
