Должен сказать, что самым тяжелым временем для всех летчиков была ночь с двенадцатого на тринадцатое апреля. Все молчали, но видно было, что волнуются — ведь на льдине оставалось шесть человек! Каждый выходил на улицу и высматривал погоду. Разговоров никаких, но видно, что все напряжены. А вдруг погода испортится, тогда ведь ничем помочь мы не смогли бы!.. А что могут сделать на льдине шестеро? И когда утром встали и оказалось, что погода прекрасная, у всех отлегло от сердца.
Со льдины я вылетел последним. Забрал капитана Воронина и начальника аэродрома Погосова. Когда мы стояли на льдине втроем, показалось, что здесь стало пусто и скучно. Немного задумались над тем, кто же столкнет машину. Я говорю Погосову:
— Ты столкни ее и на ходу садись.
Сделал он это очень хорошо. Я завернул, и машина несколько приостановилась, пока он влезал. Дал полный газ — Погосов уже сидит, — мотор разработался, машина двинулась и поднялась.
Мы сделали два круга, в последний раз осматривали лагерь. Показалось все печальным, неприветливым…
Воронин вдруг захотел ознакомиться с расположением льдов. Я спрашиваю у него, на какой высоте он хочет лететь, — ведь все равно, лететь ли на высоте тысячи метров или ста метров; ниже даже лучше, потому что при порче мотора я вижу, что можно сделать. Полетели низко надо льдами. Воронин все выглядывал из кабины. Вся кожа на его лице сошла: сильный мороз был. Но ему как капитану было интересно увидеть, как же это получилось, почему «Челюскина» затерло. Он обнаружил, что около лагеря как раз самое торосистое место, наверно, здесь был центр сжатия. Далее льды несколько раздавались.
Кстати, знаете, как мы искали и как надо искать лагерь? Когда идешь на высоте тысячи метров, то все промоины легко принять за дым. Если полетишь из Ванкарема на лагерь и возьмешь несколько влево, то можешь его не увидать, потому что кругом все как будто в дымке от резкого солнца. Лучше всего брать вправо и, кроме того, летать на небольшой высоте, метров на сто; тогда солнце светит так, что ясно различаешь черный дым, который поднимается над лагерем Шмидта. Впрочем, что это я? Ведь лагеря больше нет!..
Утром 27 июня 1934 года два русских летчика — Молоков и Леваневский — выехали в Англию, на авиационную выставку. Когда они прибыли в Лондон, вечерняя газета «Ивнинг стандарт» в заметке «Нет медведей, нет бомб» писала о них, что «с внешней стороны эти два человека далеки от обычного нашего представления о русских: они не сонные и не волосатые, они не носят ни бомб, ни палок, они обладают прекрасным достоинством, самообладанием и скромностью». А выслушав рассказ Молокова о полетах в лагерь Шмидта, печать сказала о нем, что «в то время, когда дети наши забудут перелет Линдберга, потомки наши будут помнить полет Молокова».
О нем и его товарищах англичане сказали, что в дни челюскинской эпопеи русские летчики играли со смертью, что в отношении советских летчиков, кажется, сама смерть теряла свою власть.
Молоков отвечал:
— Если это была игра, то основанная на точном расчете. Мы учли силы Арктики и свои и тогда полетели.
Чукчи из Ванкарема с уважением и почтительной любовью наблюдали за работой седого, хладнокровного летчика, который без устали, точно возчик, делающий обычное, будничное дело, совершал регулярные рейсы между Ванкаремом и лагерем Шмидта на дрейфующей льдине.
Молоков никогда не чурается простой и для некоторых, быть может, скучной работы. Любая работа важна и необходима. Нужно — и Молоков летает в лагерь Шмидта. Нужно — он везет овес на зимовку. Нужно — он везет врача в Гыдоямо. Нужно — он разведывает льды в Карском море. И все это спокойно, методически, основательно, по-молоковски, с душою.
Летчик большого самообладания, дерзкую идею полета на Северный полюс он воспринял с обычной своей деловитостью:
— Ну-ну… Дело это большое, нужное и серьезное.
Машину ему дали четырехмоторную — «СССР-Н-171». Он проверил свое хозяйство. Осмотром остался доволен.
— Хорошая, сто́ящая! — сказал он своему другу, штурману Алексею Ритслянду.
В кепке, в сером свитере, в староватом кожаном пальто и болотных сапогах, он день за днем слушал работу моторов, тщательно изучал все особенности этой сложной машины, которую предстояло вести на полюс. В минуты отдыха он заходил в маленькую комнату на аэродроме, ставшую сборным пунктом экспедиции. На стенах и столах висели карты полета. В углу были свалены меховые спецовки, болотные сапоги, ящики с сухарями, топоры, лыжи, палатки. Один вид этих вещей вселял бодрость, вызывал хорошее, предполетное настроение.
В марте 1937 года, за неделю до старта, Василий Сергеевич съездил в родные края. В село Молоково летчик приехал вечером. Он вышел из машины и прошелся по широкой улице. Мартовское, чистое от облаков небо, предвесенние запахи, деревенская тишина, избы, в окнах которых теплились огни, все это с какой-то внезапной силой тронуло его.
