— С удовольствием бы посмотрел, Отто Юльевич, но, к сожалению, я сейчас не могу. Работать надо. Обязательно надо полететь обратно. — Мне неловко отказать, обещаю: — Вот в следующий раз я непременно схожу посмотрю.
Стал я готовиться к обратному полету. Собственно говоря, кабина моей машины была у меня на одного пассажира — такая ее жилплощадь, но сюда можно было втиснуть и четверых. Все же на первый раз я не хотел брать больше трех человек, особенно меня смущали проклятые ропаки. Нужно было хорошо освоить аэродром.
Я подробно рассказал, как нужно сажать людей, подумал и заявил, что можно, пожалуй, еще посадить людей в парашютные ящики. Желающих полететь в ящиках не оказалось, Шмидт поглядел, заявляет:
— Еще, чего доброго, поломаетесь и не вернетесь.
Я не настаивал.
Удовлетворился для первого раза тем, что взял троих. Оторвался очень хорошо и пожалел, что взял так мало людей, можно было бы прибавить…
Восьмого я полетел в лагерь один, но лагеря не нашел — было слишком туманно. Видимо, я не учел силы ветра. Ходил два с половиной часа, но лагеря так и не нашел.
Девятого две машины — Каманина и моя — были готовы к полету, как вдруг получили из лагеря радиосообщение о том, что лететь нельзя: Шмидт запрещает, потому что произошло сжатие, лед трещит и аэродром испорчен.
А день был такой хороший! Мне было очень досадно. Пришлось отдыхать, бездельничать.
Лагеря я так и не посмотрел. До него нужно было пройти четыре километра — это целый час, а за час можно было слетать лишний раз, вывезти пять человек.
Десятого апреля мы начали работать вовсю. В этот день я слетал три раза и вывез в первый раз четырех, а потом два раза по пяти человек. Первым сел в парашютный ящик один сухопарый матрос. Засаживали его туда головой вперед, складывали человеку руки и, как мину, вталкивали в узкий ящик. Лежать там ему было не особенно просторно, но, пожалуй, лучше, чем четверым сидеть в одной кабине. Попробовал я было устроить одного у себя в кабине управления. Выбрал самого маленького и худого, пристроил его у себя в ногах, голову положил к себе на колени. Все хорошо, но когда он надел свою медвежью робу, то никак в кабину не влезал. Так и пришлось оставить эту затею. Но зато в парашютные ящики люди потом шли с охотой. Даже очередь образовалась…
Мысль об использовании парашютных ящиков возникла у меня еще во Владивостоке, когда нам дали тридцать парашютов. Они оказались ненужными. Ну, а ящикам чего ж пустовать? Я заполнил их бидонами с бензином, испытал ящики в пути и в Ванкареме понял, что идея моя пройдет, осуществится. Конечно, неудобств для пассажира много, но кто считается в таких случаях с отсутствием комфорта? И я со спокойной душой сажал людей в грузовые мешки. Эти ящики привязывались под плоскостью крыла очень крепко, и оторваться они в воздухе не могли. В этом у нас не было сомнения.
А один матрос говорил мне, что он даже пел в ящике, — значит, лететь можно.
Одиннадцатого я слетал четыре раза и вывез двадцать человек, причем два раза брал по шести человек. Кроме того, машину сильно загружали вещами.
В четвертый рейс я летел за Отто Юльевичем. Он был болен. Шмидта привезли на аэродром на нартах, подняли и уложили в кабину. Рядом с ним посадили доктора. Я говорю ему:
— Вы должны о Шмидте заботиться, прикрывайте его от ветра.
Спина доктора предохраняла Шмидта от ветра (я боялся, чтобы Шмидта не продуло). Еще одного челюскинца я посадил в парашют. В Ванкареме я садился осторожно. Обычно делаю перед посадкой резкий поворот, а тут большую петлю сделал. Сели мы, приподняли Шмидта, он снял перчатку и начал было что-то мне говорить, благодарить, но тут доктор выругал его, приказал молчать. Он ничего не сказал и только улыбнулся. Его положили на нарты и увезли.
Мы помещались в Ванкареме в фактории и на радиостанции, где были две комнатки примерно по десять квадратных метров. Помещалось в них тридцать пять — сорок человек. Шмидту отвели ящик, где спал Бабушкин. Я так и не входил в ту комнату, где лежал Шмидт. Его окружили друзья, и мне не хотелось никому мешать.
Усталый, я чуть поел и лег спать.
Почему обо мне пошла молва как о молчаливом человеке? Наверно, это от Ушакова. Он видел меня в те дни, когда я работал, а в такое время было не до разговоров: утром встанешь — и сразу на аэродром. Жил я тогда только одной мыслью: как бы скорей всех вывезти. Эти дни я пробыл как раз с Ушаковым, и поэтому он запомнил, что я молчаливый, хотя и Леваневский, и другие летчики в эти дни тоже были молчаливы. Разговоры начались только тогда, когда вывезли всех челюскинцев.
Двенадцатого летать не пришлось. У меня заело радиатор. Целый день пришлось с ним возиться. В лагере осталось еще двадцать восемь человек, а день был хороший, солнечный. Только к вечеру подготовили машину.
