«В те дни, когда советские летчики на подступах к Северному полюсу мужественно боролись с суровыми преградами природы, — германские бомбардировщики тучей носились над беззащитными баскскими городами. Фашистские варвары уничтожали мирные города, стирали с лица земли вековые культурные памятники человечества, расстреливали из пулеметов беззащитных женщин и детей.
Черные крылья фашистских самолетов стали мрачным символом смерти, разрушения, ужаса и вандализма.
Солнечные крылья советских самолетов принесли человечеству новые победы в его извечной борьбе с природой. Они открыли миру и науке новые, светлые, волнующие горизонты. Они подняли потолок человеческих знаний. Они показали безграничность человеческих сил».
Он пришел с той стороны реки, из маленького русского городка, занятого фашистами. В туман он перешел вброд знакомую быструю узкую реку и медленно пополз топким берегом. Бойцы передовой линии доставили его в Веселую Рощу, в штаб полка. Он был стар и худ. Только глаза его — ясные и живые — смотрели на мир удивительно молодо. Старик продрог от холодной осенней воды. Его одели в теплые ватные штаны и куртку, бережно укутали широкой шинелью.
Старик зарылся в солому и, жмурясь, с наслаждением пил кружку за кружкой крепкий, обжигающий чай. Ему предложили согреться водкой. Старичок не отказался.
Он деловито спросил:
— Наша, московская?
И, выпив, лукаво сказал:
— Дай бог — не последняя…
Затем налил из баклажечки спирт в ладошку и, покряхтывая, стал растирать свои худые, посиневшие от холода ноги. Хорошенько согревшись, он сказал подполковнику Груздову:
— А теперь буду докладывать.
Отпорол подкладку синего выцветшего картуза, вынул записную книжечку в клеенчатом переплете, порылся в ней и, найдя нужные записки, стал медленно читать:
— «Ржи — четыре тонны. Пшеницы — три тонны. Одна тонна подпорчена, заражена клещом».
И, посмеиваясь, спросил подполковника и комиссара:
— Смекаете?
…Старичок жил в городе П. Тут он родился и состарился. Он работал заведующим складом сортовых семян. Не глядя, на ощупь, он мог определить любой сорт пшеницы, ржи, овса.
Когда в окрестных селах появились гитлеровские танки и кованные железом сапоги германских захватчиков стали топтать колхозную землю, ту самую землю, которая давала прекрасные, чистосортные семена, старик немедля свез со склада зерно на другой берег реки, а остатки семян уничтожил.
— Аккуратно и точно, — сказал он.
Он остался в опустевшем городе — маленький, смирный старичок в синем поношенном картузе. Неторопливо ходил он по улицам родного города, в котором хозяйничали фашисты. Ненависть горела в его душе. Старым, приметливым глазом он все подхватывал, все запоминал. Четыре миномета у реки, три пушки в городском саду, одну пушку, подбитую нашим артогнем, немецкую наблюдательную вышку на крыше больницы… Ночью он заносил в старую записную книжечку, разграфленную на сорта семян и количество: «4 тонны ржи, 3 тонны пшеницы, одна тонна подпорчена…»
Немцы погнали население за город, заставляя рыть окопы и противотанковые рвы. И старичок пошел туда. Его назначили старшим в десятке работающих стариков. Он взял в руки лопату и сказал:
— Работать надо умеючи — точно, аккуратно…
Немец закивал головой:
— О да! Аккуратно!
А ночью старичок в синем выцветшем картузе ловко увел в лес всю свою десятку. Он указал старикам нехоженые тропки в лесу, а сам проскользнул мимо немецких пикетов и вброд перешел речку.
Старик все доложил подполковнику и комиссару.
Весь день он сушил на солнце свою одежду. К вечеру заторопился домой, в свой маленький город. Он очень расстроился и даже обиделся, когда ему предложили:
— Поезжай, отец, в тыл отдохнуть…
— Мое место там, — старик указал рукой на городок, раскинувшийся на другом берегу реки.
И успокоился только тогда, когда его снабдили листовками. Старик аккуратно припрятал «Вести с советской родины» и пошел к реке. Его провожал подполковник. Они постояли в кустах у обрыва и долго молча всматривались в полыхавшее пожаром небо. Старик тихонько вздохнул. Подполковник нащупал в темноте сухонькую ладонь.
— Не горюй, отец…
— Само горюет, — негромко сказал старик. — Ну, прощай, будь жив, сынок…
И ловко и бесшумно скользнул вниз, к реке.
