Хороши весенние ночи на юге!.. Чистое, омытое первым дождем небо — высокое, с влажными зелеными звездами и тихим, мягким лунным светом. Подполковник распахнул полушубок. Он забыл, куда и зачем собрался. Грицай, словно боясь вспугнуть думы командира полка, вполголоса доложил:
— Дивизия зовет к аппарату.
И тут Сидоров вспомнил… Собирался он в третий батальон, а оттуда на рекогносцировку, а после рекогносцировки подполковник намеревался попариться, грешным делом, в баньке. По сему случаю он даже веник с собой захватил — автомат, белье и березовый веник.
С веником под мышкой Сидоров вернулся в блиндаж. В блиндаже пахло хвоей. На грубо отесанной скамье стояла кружка с голубыми подснежниками. Связист протянул трубку. Сидоров примостился рядышком с комиссаром на табуретке и сказал:
— Слушаю!
Он смутно догадывался, о чем будет говорить генерал. Но генерал начал свой разговор не с того, чего ждал Сидоров. Сперва генерал спросил у подполковника о наличии боеприпасов, которые он назвал «булочками», стал расспрашивать о том и о сем и вдруг круто повернул беседу на другой лад. С солдатской хитрецой генерал спросил:
— Сколько ты в этом полку служишь?
— Осенью исполнилось двенадцать лет, — почтительно ответил Сидоров, со страхом ожидая, что дальше скажет генерал.
— Хороший срок службы, — сказал генерал. — А я уже двадцать девять лет в строю. «Роза», отвяжись! — вдруг свирепо закричал он, когда сосед на линии вплелся в разговор. — На Карпатах начинал. Солдатом, как и ты… Ну, вот что, Сидоров, завтра к четырнадцати ноль-ноль сдадите полк и приступите к новым обязанностям. Есть приказ. Поздравляю.
— Слушаюсь, — машинально ответил Сидоров и вдруг грустным голосом сказал, запросто, без привычной субординации: — Воля ваша, но только…
Он до того расстроился, что, положив трубку, долго не мог и слова вымолвить. Комиссар вопросительно взглянул на него.
— Сватают, — коротко сказал подполковник. — Сосватали, дорогой комиссар.
То, чего так боялся командир полка, случилось окончательно и бесповоротно. Конечно, это было почетно — более высокое назначение, поздравительная телеграмма из Военного совета армии о присвоении Сидорову звания подполковника. Но все-таки… Он должен был проститься с полком; завтра прибудет другой командир, он сдаст ему полк и уйдет в дивизию. Сегодня — последняя ночь в родном полку. Они сидели вдвоем на табурете, командир и комиссар, и оба, задумавшись, долго молчали.
— Знаешь, комиссар, иной раз мне кажется: отними меня от полка — и я конченый человек. Ведь я начинал в Сто девятом!
Сидоров горестно махнул рукой и, оставив веник в блиндаже, поднялся, ушел вместе с ездовым. Лесной тропкой они направились в третий батальон. Грицай был медлительный, флегматичный ездовой. В полку от него все отказались — тихоня и вяловатый, и только подполковник благоволил к нему. Он видел в нем своего старого дружка, однополчанина, с которым они вместе двенадцать лет назад пришли в Сто девятый Чонгарский полк, служили в одном взводе и пели одну песню:
Грицай только молча покосился, когда подполковник тихонько, скорее про себя, мягким тенорком вдруг запел эту песню. Сто девятый Чонгарский полк был для Сидорова родным домом: здесь он зрел, мужал, закалялся, из полка он был послан учиться, получил военное образование и снова, вернувшись в свой полк, пошел с ним на войну. После каждого боя выбывали люди, на смену им приходили новые бойцы с самыми разнообразными привычками, поражения сменялись победами, отступления наступлениями, осень сменилась зимою, но одно оставалось вечным — это сам полк, его немеркнущая слава, его боевые традиции.
Белая Глина, Чаплинка, Малая Каховка и даже маленький, сожженный немцами хуторок Журавель с криницей у трех верб, где полк яростно бился ночь и день, ночь и день, не были для Сидорова простыми точками на полевой карте-двухверстке. От Прута до Днепра земля была обагрена кровью Сто девятого полка. В густой ковыльной степи нашел свою смерть Феденко, высокий, ладный лейтенант с резкими и крупными чертами лица, точно вырубленными топором. Сидоров прозвал его «бас-профундо». У Сидорова был второй тенор, а у рослого загорелого Феденко чудесный бас.
В ту памятную ночь Сидоров говорил ему с восхищением и завистью:
— Феденко, береги свой бас, ты цены ему не знаешь.
— А на шо вин мени? — добродушно усмехался Феденко. — Нимцив лякать?
— После войны мы пошлем тебя в Москву, в консерваторию, — говорил Сидоров. — И — чем черт не шутит? — ты вдруг приедешь в наш полк и такой закатишь концертище!
