Все то, что полк пережил летом и осенью 1941 года, пригодилось, пошло впрок, стало наукой; теперь полк сам окружал фашистов, брал их в клещи, уничтожал, выкуривал их из Донбасса и с двойной и тройной энергией мстил за Каховку, Николаев и затерянный в степи хутор Журавель.
Вот какой это был полк…
В эту прощальную ночь Сидоров все вспомнил: и Лапшова, и Феденко, и Олю…
Грицай удивился: что-то неладное творилось с подполковником. Он то пел, что редко с ним случалось, то вдруг смолкал и, словно стряхивая с себя какую-то тяжесть и грусть, еще внимательнее вникал в дела батальона, роты, лазал по окопам, одобрял, поправлял, критиковал. В глубине души в нем жило лирическое настроение: «Прощай, Сто девятый…» Но он не мог пройти мимо блиндажа разведчиков, с ними обязательно нужно было поговорить о цели сегодняшней разведки; он не мог не остановить ехавшего по дороге начпрода, и, взяв его с собою в роту, он ткнул его, как говорится, в котел полевой кухни, чтобы проверить, как готовят пищу бойцам; он заглянул к командиру батальона Черкасову, с которым у него был особый разговор. Подполковник прививал в полку лапшовскую традицию: командир должен чувствовать нерв боя, ясно и трезво оценивать обстановку. Этим законом войны пренебрег старший лейтенант Черкасов. Когда Сидоров увидел его, он оживился и на время даже забыл о том, что сегодня его прощальная ночь в полку. Третьего дня в бою у станции Д. Черкасов прорвался вперед и зацепился за группу домов на окраине Д. Маленькая горстка бойцов во главе с Черкасовым, по существу, помогала решать задачу всему полку, и во все эти напряженные минуты боя Сидоров был всею душою с Черкасовым. Тревожный звонок Черкасова на КП заставил его насторожиться. Излишне громким и торопливым голосом — это не понравилось командиру полка — Черкасов доложил:
— На меня наступает противник силою свыше роты и ведет огонь из трех пулеметов.
Сидоров медлил с ответом. Он сказал без крика, спокойно:
— Первое — сиди и отбивайся. Второе — сомнительно, чтобы на тебя наступала рота противника, советую проверить. Третье — держи узелок, я шлю к тебе Кудеярова.
Спокойный тон подействовал на Черкасова отрезвляюще. Сидоров знал, что Черкасов по-молодому горяч и храбр, но ведь одной личной храбрости мало для командира: он должен всегда и всюду чувствовать ответственность, он должен думать, по-военному думать. Если бы командир батальона не только полагался на свое чутье, храбрость и удачу, но также знал получше силы врага, трезво расценивал их, тогда не было бы истошного крика: «На нас наступает усиленная рота!» Хорошо сказал Толстой (слова эти любил приводить командир полка): «На войне один батальон иногда сильнее дивизии, а иногда слабее роты». Ведь вот сумел же Черкасов после того, как он трезво оценил обстановку, девять часов цепко держаться за узелок, который позже вырос в рубеж, а затем стал линией наступления всего полка.
Вот о чем подполковник Сидоров говорил в эту прощальную ночь со старшим лейтенантом Черкасовым. Они поняли друг друга с полуслова. Хуже было с лейтенантом. Сидоров заглянул к нему в роту уже перед самым рассветом. Подполковник ожидал, что лейтенант первый заговорит о том, о чем он должен был сказать, но лейтенант предпочитал помалкивать.
Что требовал подполковник от командиров? Правдивости и точности. Он воспринимал войну как труд, пот, кровь, вдохновение. Для Сидорова солдатская честь была превыше всего на свете. А что сделал лейтенант? С легким сердцем он приписал в сводку захват германской гаубицы, но оказалось, что ее и в помине не было.
— Где трофейная пушка? — коротко спросил Сидоров у лейтенанта.
— Третьего дня она была, — не моргнув глазом, весело ответил лейтенант, — а вчера они отбили ее.
— Сочинительство, враки! — вспыхнув, сердито сказал Сидоров. — Думали, не проверю… Кого вы хотите обмануть — себя, свою роту, наш полк? Стало быть, так: вы обманываете меня, а я, поверив вам, буду обманывать дивизию, и так далее.
Лейтенант пристыженно молчал. Голос подполковника дрожал от обиды и возмущения.
Своим чистым, прямым взглядом он смотрел в упор на хмуро молчавшего лейтенанта.
— Разрешите исправить ошибку, — тихо сказал лейтенант.
— Ваш грех — вам и исправлять.
…Вот так, в заботах и делах, прошла последняя, прощальная ночь Сидорова в Сто девятом полку.
Три недели спустя, глубокой ночью, подполковник Сидоров сидел в хатенке, где находился КП дивизии, и вместе с начальником оперативного отдела дорабатывал план предстоящего боя. Маленькая шестилинейная лампа замигала-замигала и неожиданно потухла. Дежурный по штабу зажег огарок. Начальник оперативного отдела устало зевнул и, откинувшись к стенке, сказал:
— Хорошо бы поспать малость…
Подполковник засмеялся.
— Вот решим задачу — и тогда отоспимся.
Вошел радист. Его спросили: какие новости в эфире? Радист ответил, что пока ничего существенного.
— Для подполковника, — сказал он, — есть кое-что интересное. — Чувствовалось, что радист говорит это с улыбкой. — Наш Сто девятый полк награжден орденом Красного Знамени.
— Грицай! — рванувшись к двери, крикнул Сидоров.
