Они говорили полушепотом, лежа у копны свежего душистого сена. Звезды плыли над ними в густой синеве неба. О противнике они в эту ночь не говорили. Все было ясно: буквой П немцы окружили полк. Батальон Феденко должен был стать той пробивной силой, которая сметет врага, откроет дорогу всему полку и другим частям. Феденко обладал ледяным спокойствием, выдержкой и военной сметкой — теми качествами, которые так ценил в нем Сидоров. Сам Сидоров повел батальон на прорыв, а Феденко с горсткой бойцов прикрывал их от бешено наседавших фашистов.
Шансов остаться в живых у Феденко было очень мало, и он это очень хорошо знал. С ним оставалась в прикрытии Ольга Мокеенко. Бойцы ласково звали ее Олюшкой. Они любили друг друга, Феденко и Оля, — любили молодой, сильной, не рассуждающей любовью, рожденной в огне и бурях походной жизни, под высоким и ясным небом родной Украины. Феденко стрелял из тяжелого пулемета, а Оля была у него вторым номером. Когда Олю ранили, он приказал ей:
— Ползи, уходи, прощай.
Но Оля наотрез отказалась. Он приказывал, грозил, умолял, но она оставалась с ним до последней минуты его жизни. С лицом, залитым кровью, по́том и слезами, она стреляла из пулемета, а Феденко лежал рядом на примятой, с пятнами крови траве — мертвый, с лицом, обращенным к голубому небу. Сигнальная ракета взметнулась в знойное небо — это Сидоров дал знать: ворота открыты, пробились! Оставшиеся в живых бойцы, отстреливаясь, увели Ольгу и унесли мертвое тело Феденко. Вот какой это был полк, вот какие люди сражались в этом полку…
Командиром полка тогда был Афанасий Лапшов, друг Сидорова. Полковник Лапшов говорил о себе с гордостью: «Я — старый солдат». Юношей он вошел в строй и с тех пор воевал, учился и снова воевал. В 1918 году он дрался с немцами на Украине, затем он встретился с ними в Испании, под Гвадалахарой. Его нельзя было не любить, — прямой, резкий, увлекающийся и увлекающий, натура широкая, русская, он сочетал в себе чапаевский размах эпохи гражданской войны с военной культурой, почерпнутой в Академии, в книгах, в живом опыте сражений. Сидоров думал о нем с нежностью: «Старик Суворов взял бы его к себе…»
О фашистах Лапшов говорил: «Эти сволочи насобачились воевать». Сателлитов он презирал: «Щенята». До сих пор старые солдаты Сто девятого рассказывают живо, со всеми подробностями о том, как полк штурмовал высоту «216». Одна из рот полка залегла под сильным огнем румын, удерживавших подступы к высоте. Убит был Онищенко, выбыл из строя Дегтярь… Казалось, трудно, невозможно будет поднять людей, приникших всем телом к земле, на которой бушевал шквальный огонь. В эти минуты раздался голос Лапшова, обращенный к передним цепям противника. Он выпрямился во весь рост и гневно крикнул:
— Стой! Перед вами полковник Лапшов. Ложись!
Обернувшись к своим, он по привычке, которую за ним знал весь полк, решительным движением засучил рукава и с загоревшимся, смеющимся взглядом обратился к бойцам:
— Ребята, возьмем эту горку!..
Может быть, в этом рассказе есть кое-что от легенды, но факт остается фактом — высоту взяли.
Да, вот какой это был полк…
Там, где пахло порохом, где таилась опасность, где заведомо требовалась смелость, смелость и смелость, — туда бросался Сто девятый полк. Сосед чувствовал себя уверенно, если знал, что справа или слева от него воюет этот полк. Лапшов и Сидоров действовали вместе. Сдержанный и спокойный, Сидоров дополнял дерзкие замыслы Лапшова своей настойчивостью, организованностью и умением развивать военную мысль своего друга. В сентябре Лапшов сдавал Сидорову полк. Они поздно легли спать. Глядя на смутно белеющую у окна фигуру Лапшова, Сидоров сокрушенно думал о том, что у него нет и не может быть качеств Лапшова. Разве он сумеет заменить веселого, стремительного полковника, который легко и быстро покорял людей, зажигал их своей энергией, своим духом, своей командирской волей?.. Сидоров заворочался на узкой походной койке и тяжело вздохнул.
— Ты, Емельяныч, не тушуйся, — словно угадывая его мысль, сказал Лапшов. И тихо добавил: — Береги наш полк.
Сидорову не надо было вживаться в полк, — он настолько хорошо знал его, что в первое же утро, когда начальник штаба принес ему на подпись приказ, он изменил его в соответствии с теми новыми мыслями, которые теперь владели им. За годы совместной службы в полку он многому научился у Лапшова. И, став командиром полка, в самые критические моменты, когда обстановка требовала быстрых и решительных мер, он спрашивал себя: «А что бы сделал сейчас Лапшов?» Но, к счастью, он не копировал своего друга, а оставался тем, кем был, — подполковником Сидоровым. Голос Лапшова бывало гремел, когда он пушил человека, — Лапшов был горячим, но быстро отходчивым. А Сидоров был тихим, скромным, лысым человеком с чистым и твердым взглядом голубых глаз. Он не кричал и редко повышал голос. Негромко, но четко и твердо он отчитывал командира, и сколь это ни было обидно, но каждый понимал — это справедливо. Стыдно было подвести подполковника, обмануть его, втереть ему очки, да и невозможно.
