Он забыл, что Грицай остался в полку и что теперь у него другой вестовой.
Услышав голос подполковника, вестовой, сидевший на соломе и тихонько тренькавший на балалайке, разом вскочил на ноги.
— Коней! Поехали в Сто девятый! — приказал Сидоров.
Аршинцев нащупал в темноте коробок спичек и зажег свечу. До начала боя оставалось четыре часа — четыре долгих, томительных часа… План наступательной операции был разработан до мельчайших деталей: на дощатом столе лежали таблица боя, ориентирная схема, боевой приказ.
Сквозь щели в ставнях пробивался тусклый свет. Аршинцев долго лежал в полутьме. Он думал о себе, о своей дивизии, о своих командирах. Как они поведут себя в наступлении? Он знал их по оборонительным боям — упорным, жестоким, закаляющим волю и характер. Одна только Лысая Гора чего стоит! Можно год прожить с человеком, локоть к локтю, и все-таки по-настоящему его не узнаешь, и можно в какие-нибудь десять дней глубоко почувствовать и оценить человека. Вот такими были десять дней боев у Лысой Горы — десять дней, в течение которых немецкая дивизия все поставила на карту, чтобы пробить себе дорогу через Волчьи Ворота: пять тысяч снарядов и пятьсот бомб обрушили немцы на участок шириной в пятьсот метров и глубиной в два километра. Но дивизия стояла насмерть, изнуряя, изматывая врага. Вот когда Аршинцев познал свою дивизию — от рядового солдата до командира полка.
Да, он знал сильные и слабые стороны своих командиров: спокойного, вдумчивого Клименко, офицера с ясной головой, умеющего правильно и быстро схватить суть боевой задачи; чуть медлительного Калинина, любящего переспросить, уточнить, не гнушающегося посоветоваться и обладающего железной хваткой; хитрого Ковалева — эту горячую голову, схватывающую все на лету, офицера с огоньком, с мыслью. Был в дивизии и свой Вейротер — командир полка, с которым пришлось расстаться: этот любил не столько выполнять приказы, сколько длительно обсуждать их и составлять широкие, всеохватывающие планы, которые кто-то другой должен был осуществлять.
Тускло отсвечивал толстый лист ватманской бумаги. На ориентирной схеме черной тушью и цветными карандашами были очерчены все подходы к немецкой линии обороны, балки и лощины с минными полями, высоты с дзотами, огневые точки — выявленные и предполагаемые. На чертежном листе все выглядело строго, точно и убедительно. И столь же строгой и ясной была плановая таблица боя: колонки цифр математически сухо рисовали будущее развитие наступательной операции. Да, все выглядело уверенно, все совпадало во времени и пространстве. Спустя час-другой машина боя будет приведена в движение: орудия, подкатываемые на руках в кромешной тьме откроют в точно назначенный час массированный огонь, саперы, гатящие дорогу, разминируют проходы, батальоны, накапливающиеся на рубежах атаки, в девять часов ноль-ноль минут по сигналу ракет вместе с клочьями тумана, сползающего с высот, ринутся точно нацеленным кулаком на линию немецкой обороны с одной-единственной целью — прорвать ее.
Но одно дело — ориентирная схема, таблица боя. И совсем другое дело — действительность с ее неожиданными ловушками и препятствиями. Аршинцев знал, может быть, лучше других (когда-то он вел курс общей тактики в Академии имени Фрунзе), что схема есть схема и как бы хорошо ни был запланирован бой, в жизни всяко бывает. Так часто самые распрекрасные схемы и планы гибнут и рушатся при столкновении с жизнью, то есть с тем огромным количеством случайностей, которыми так богата война. Все предвидеть трудно. Но многое — можно и должно: свойства противника, рельеф местности, возможности свои и противника.
Рассвело, и в небе погасли звезды, когда он сел на коня. Сильный, обжигающий ветер ударил ему в лицо, и он почувствовал себя хорошо, бодро. Все осталось позади — ночные думы, волнения, тревоги. Теперь он жил одним: «Сейчас начнем». Лошадь с хрустом пробивала затянутые ледком лужи. Он спрыгнул с коня и, чуть пригнувшись, вошел в блиндаж. Внимательно вгляделся в лица начальника штаба, связистов, офицеров связи, — на них было написано волнение, ожидание.
Наступление началось точно в указанный час. Темп удара был взят хороший. Но то, чего Аршинцев побаивался, случилось: опрокинув передовые немецкие заслоны, полк Калинина и полк Клименко задержались у сильно укрепленных высот «470,9» и «320,0». Он приказал Клименко и Калинину обтекать высоты. Капитан Тищенко остался, чтобы блокировать гарнизон первой высоты, другое подразделение расправлялось с гарнизоном высоты «320,0», а сам Аршинцев со всеми остальными силами устремился вперед, на главный узел немецкой обороны.
