Залозный велел приготовить беговые дрожки и с зарей поехал к Сорокину на хутор Георгиевский. До хутора было тридцать километров. Седая изморозь покрыла обнаженную землю, покалеченную войной, испоганенную врагом. Поля были в кровавых струпьях; из земли торчали шесты с надписью: «Внимание! Мина!» Вдали затемнели темные остовы сожженных хат хутора Георгиевского.
Когда я впервые познакомился у Залозного с Дмитрием Семеновичем Сорокиным, мне почудилось, что где-то и когда-то я уже видел этот горько сжатый рот и спокойный взгляд серых глаз, эти широкие плечи и смелую посадку седой головы, — всю эту плотную фигуру крестьянина, от которой веет силой и спокойствием. И я вспомнил старую гравюру, изображавшую Джона Брауна, замечательного фермера из Осаватоми, сухощавого старика, который все отдал — всю свою землю — борьбе с ненавистным ему рабством. Сорокин говорил с Залозным о подготовке к весеннему севу. Это был спокойный, хозяйственный разговор двух большевиков, у которых сейчас одна забота: навести порядок в районе. Всего лишь три недели тому назад Сорокин был грозой для оккупантов. Они охотились за ним, они дорого дали бы, чтобы поймать его живым или мертвым. А между тем до фашистского нашествия, до того дня, когда Сорокин схватил в руки первый попавшийся ему топор, до этой зимней ночи он был мирным крестьянином. Оккупанты сделали его таким, каким он стал для них: страшным в своем справедливом гневе. Немцы, которые пришли на его хутор, порушили все, что было создано крестьянскими руками: сожрали хлеб, овец, коров, вырубили фруктовые деревья, вычерпали воду из криницы… Медленно, капля по капле, в Сорокине созревала ярость, заполнявшая всю его душу, комком поднимавшаяся к его горлу, душившая его. Сорокин спал дурно: часто ворочался во сне, скрипел зубами, глухо и тяжко вздыхал. Жена, спавшая рядом с ним в широкой крестьянской деревянной кровати, легонько трогала его за плечо. Он открывал глаза и затихал. Утром он просыпался злой, молчаливый. Он искал и не находил для себя покоя. Его большие, крестьянские руки истосковались по работе. Но не той, которую заставлял делать немецкий комендант, а по той работе, в которую он когда-то вкладывал всю свою душу. Все рушилось с вторжением врага. Рушилась старая, кровно родная жизнь, к которой он привязался навечно.
Старшие сыновья были в армии. Дочка Дуся была характером в отца. Она все таила в себе. Отец видел ее тоску, и от этого еще горше было у него на душе. Одно желание жгло его душу. Во сне и наяву он видел: он душит врага. Своими руками, своими руками… И однажды ночью Сорокин ушел в партизаны. Сперва он партизанил один, потом взял к себе в свой маленький отряд Хилько, Сташенко и Барабанова. Это были пожилые люди. Они действовали по собственному почину. Ни от кого они не получали директив, никто не давал им оружия, — эти люди объединились по собственной воле.
Зимней ночью Сорокин и его товарищи выволокли фашистов из дома. Они подняли их с теплых постелей и вывели на холод, жалких, перетрусивших… Это были первые шесть гитлеровцев, с которыми расправился Сорокин. Но фашистов еще было много на соседних хуторах, и всех их нужно было истребить. У Сорокина было мало оружия, только те шесть винтовок, которые он добыл у казненных им фашистов. Он разослал своих гонцов по району и дал им наказ:
— К топору зовите народ!..
Высокий седой крестьянин, чуть согнутый в широких плечах, с лицом, изборожденным морщинами, и горькой складкой у рта, Сорокин был одержим одной лишь страстью: истребить оккупантов! Немцы пытались действовать посулами, они обещали каждому, кто выдаст Сорокина или его семью, десять тысяч рублей и тридцать десятин земли.
Каратели оцепили хату Сорокиных. Там была его дочь, девятнадцатилетняя Дуся Сорокина. Мать и сын успели скрыться у соседей. Дусю схватили и увезли в гестаповский дом пыток. Девушка была на вид хрупкой, но характер унаследовала отцовский, сорокинский. И она дала им это почувствовать. Десть, угрозы, обещания лучшей жизни, пытки — гестаповцы все пустили в ход, чтобы заставить девушку выдать отца. Она стояла лицом к стенке, забрызганной кровью. Руки ее были стянуты ремнем. От нее требовали «выдать этого Сорокина». Они не говорили «выдать отца», они говорили — «этого Сорокина», словно речь шла о чужом для нее человеке. Они рисовали ей облик «этого Сорокина»: он опутал своими сетями казаков, он вовлек их в партизаны, он нарушает спокойную жизнь германских войск, он разрушитель германского порядка. Такие люди должны быть уничтожены, вырваны с корнем. Она слушала их, и душа ее преисполнялась гордостью за отца: «Вот какие мы, Сорокины…»
