В устах всегда сдержанного генерала это была наивысшая похвала. И по проволоке, и через посыльных пошло в батальоны — комдив велел передать: «Умело воюете, гвардейцы!» Интенсивный огонь противотанковых ружей и минометов, перекатывавшийся с левого фланга на правый и прижавший немцев к земле, внезапное появление наших автоматчиков в тылу у немцев, дерзкие броски гранатометчиков на окраинах, ракеты, полосовавшие небо, и генеральский возглас, облетевший цепи: «Умело воюете, гвардейцы!» — все это слилось в одну ударную силу, физически и морально подавившую врага.
В двадцать два часа станица была занята. На другой день генерал провел с командирами полков совещание накоротке. Он дал подробный анализ прошедших боев, сурово раскритиковал неумение отдельных командиров закреплять завоеванное; выявившуюся опасность распыления сил, он подчеркнул железную необходимость держать темп наступления высоким. Это была самая яркая, вдохновенная лекция, которую когда-либо читал бывший преподаватель общего курса тактики, молодой генерал, командир гвардейской дивизии.
— В ходе наступательных боев, — говорил генерал, — резче выявились командирские качества — умение видеть, чувствовать, предвидеть. Откуда сие? — спрашивал генерал.
Стекла хаты зазвенели от веселого, оглушительного хохота, когда он привел показания пленного немецкого унтер-офицера, испуганно сказавшего: «Рус стал другой».
— А другим «рус» стал оттого, — продолжал генерал, — что война и мучит, и учит. Теперь фашист как огня боится открытых флангов и психует при появлении наших автоматчиков. Мы воюем не только с оружием в руках, но с помощью идеи, мысли, замысла…
Поздно ночью в сопровождении ординарца генерал прошел на окраину села, к Ковалеву. Подполковник сидел на ящике в низкой хатке и тихонько перебирал клавиши аккордеона. Он задумался и не сразу заметил вошедшего генерала. Потом поспешно встал и, держа аккордеон в руках, глухо сказал:
— У меня убит комбат Егоров… Старый друг мой… Вместе учились, вместе на войну пошли…
Аршинцев пристально посмотрел на тоскующего Ковалева.
— Подполковник, — сказал он мягко, — гвардии подполковник… Есть работка — с размахом, с огоньком, с маневром!..
Ковалев поднял свою красивую курчавую голову. Глаза его загорелись.
Бывают такие явления и события в жизни людей, которые как-то разом, словно яркой молнией, освещают истинную силу народного духа. Может быть, к таким именно явлениям относятся события на хуторе Георгиевском — факты, связанные с жизнью одной русской семьи.
Залозный вошел в Гулькевичи вместе с передовыми частями Красной Армии. Еще слышались на окраине станицы глухие взрывы, густые клубы черного дыма застилали родное небо, рушились балки, огонь долизывал половицы, а по Красной улице шел, все убыстряя шаг, человек среднего роста в забрызганной грязью походной шинели бойца. Он был в своей старой, курчавого барашка кубанке. Здесь он был секретарем райкома, в этих местах он партизанил, и сюда он снова вернулся. Его тотчас узнали: «Господи, да ведь это он, Залозный…» И от хаты к хате пошло и пошло: «Прибыл Залозный, наш секретарь райкома…» Он постоял возле сожженного дома — здесь когда-то находился райком партии, — потом пошел дальше, но уже не один, а окруженный густой толпой народа. На главной площади станицы Залозный остановился. Он забрался на увязшую в грязи брошенную немцами повозку. Снял кубанку, вытер ею свою лысеющую голову и, поздоровавшись с народом, спросил тихо и мягко, как спрашивают близких и родных:
— Ну, как вы тут жили? Тяжко было?..
Он спросил, тяжко ли было, — и все вдруг почувствовали: «Он ничуть не изменился, наш Залозный, он все такой же, наш хозяин района, умный, душевный большевик…»
На третий день прихода Залозного в Гулькевичах стала работать районная почта, на шестой — вышел первый номер районной газеты — на толстой оберточной бумаге с шапкой: «Очистка семян — главное условие хорошего урожая». На девятый день бюро райкома обсуждало вопрос о копке и вывозке свеклы. Еще налетали фашистские бомбардировщики, и хатка, в которой находился райком партии, вздрагивала, точно в ознобе. Но, глядя на Залозного, хлопочущего, проверяющего, подталкивающего, казалось, что фашистов и в помине нет на Кубани… Поздно ночью, после заседания бюро, Залозный связался по телефону с председателем колхоза хутора Георгиевского — Дмитрием Семеновичем Сорокиным.
— Процент копки свеклы у тебя низкий, — укорял его Залозный.
Сорокин что-то глухо ответил, потом он пропал с провода, и телефонистка, которая была в курсе всех новостей района, сказала Залозному, что у Сорокина горе — нашли Дусю.
— Где? — тревожно спросил Залозный.
— В балке, — ответила телефонистка. — Они изуродовали ее, сволочи.
