— Энде, конец!
Худой немец махнул рукой, и пулеметы открыли огонь — огонь поверх голов толпы. Люди пригнулись, кто-то вскрикнул, потом все еще более плотно прижались друг к другу. Тогда худой закричал, что он сожжет весь хутор.
Он сказал раздельно:
— Ваши дома, ваши фермы, ваше имущество.
И дал на размышление пятнадцать минут. Он коротко засмеялся и что-то сказал розовощекому немцу. Смерть не испугала казаков. «Хорошо, посмотрим, что они скажут, когда дело коснется личного — моего дома, моей коровы, моего добра». Фашист думал, что он отлично знает крестьянскую натуру. Его злые глазки рыскали по толпе, застывшей в глухом молчании. Вот кто-то шевельнулся, немец даже вытянул шею, чтобы лучше разглядеть. Чей-то голос (он принадлежал женщине) сказал в отчаянии:
— Не пропадать же всем…
Но тут же затих, точно рябь пробежала по воде.
Люди с хутора Георгиевского, толпа в триста шестьдесят человек, среди которой были и такие, которые имели свои обиды и старые счеты с председателем колхоза Сорокиным, все они в эти минуты отбросили личные обиды и как один человек решились не выдавать жену Сорокина с ее детьми. Фашист с лицом хорька, поднявший руку на русскую семью, задел самое живое, национальное, то, что жило в крови этих трехсот шестидесяти человек, и они ответили ему молчаливым презрением на все его угрозы смертью.
Солдаты бросали в хаты зажигательные гранаты, обливали стены горючим. Хутор запылал с двух сторон. Отблески пожара отражались на сумрачных лицах казаков, безмолвно застывших. Повалил снег, крупные белые хлопья падали на черную от сажи и пепла землю. Хутор горел долго, до рассвета. Пожар виден был издалека. И когда Сорокин увидел зарево, стоявшее над лесом, сердце его дрогнуло. Он сказал Григорию Сташенко:
— Это у нас горит.
Сильный и страшный, он рывком поднимал в эту зимнюю ночь оккупантов с теплых постелей, выволакивал их на божий свет и коротким беспощадным судом расправлялся с ними. А люди на хуторе точно окаменели от горя. Мерой народного горя и гордости было молчание толпы. Оно устрашило врага.
…Спустя три недели, когда фашисты отступили и на полях стаял снег, Сорокин нашел свою дочь в овраге. Ее привезли на хутор. Подруги обмыли ее мертвое тело, дети украсили гроб весенними цветами. В мерзлую землю, взорванную аммоналом, опустили гроб. Бойцы залпом из винтовок отдали дочери Сорокина последнюю воинскую почесть.
Секретарь райкома Залозный стоял у могилы рядом с Сорокиным, которого горе состарило, но не согнуло. Хутор лежал перед ними черный, обгорелый. След румяной зари бежал по степи. Они находились на площади, на той самой площади, куда фашисты так недавно сгоняли народ, пытали, мучили и, угрожая смертью, требовали выдать семью Сорокина. Теперь Сорокин стоял рядом с Залозным, а вокруг них была одна большая русская семья.
Я почему-то очень дорожу этой корреспонденцией, — в ней тысяча слов, я передал их пятого августа из Орла, который снова стал нашим.
В ночь на пятое августа высоко над горизонтом взметнулось багровое зарево — это горел Орел, старый русский город, испоганенный фашистами. Всю ночь по ту сторону Оки слышались взрывы. Фашисты, отступая под ударами Красной Армии, мстили древнему городу, сжигали его дома, улицу за улицей…
В третьем часу ночи, тревожной, озаряемой вспышками ракет, артогнем и выстрелами автоматчиков, в часы, когда решалась судьба Орла, измученные жители этого многострадального города вдруг услышали голос Красной Армии, голос родины. Дивизия, наступавшая на Орел, выдвинула к реке, на самую линию огня, мощную радиостанцию; еще кипел на улицах Орла яростный бой, еще горели дома, еще ожесточенно огрызался враг, но голос наступающей армии звучал гордо, уверенно и смело:
— Орел был и будет нашим, советским городом! Мы с вами, товарищи и братья. Мы идем к вам!
На рассвете вместе с передовыми частями мы вошли в Орел. Бой перекатился за холмы, окружающие город, за реку со взорванными мостами. Орел, окутанный клубами дыма и языками пламени, горел. Саперы деловито щупали миноискателями улицы, дома. Что сделали с ним! Сердце сжимается от горя и гнева, когда шагаешь по улицам города.
Московская улица — старая, веселая, людная улица… О ней теперь приходится сказать: это бывшая улица. Ее лучшие дома взорваны, искалечены. А Кооперативная улица? Тургеневская? Комсомольская?.. Это искалеченный город. Таким сделали его оккупанты, что хозяйничали в нем почти два года. На домах его осталось черное клеймо варваров — немецкая буква W. Этим клеймом немцы метили лучшие здания города — Дворец культуры, Дворец труда, больницы, детские ясли, библиотеки… Они проделывали эту операцию с подлой методичностью. Одни фашисты обходили дома и ставили черное клеймо, а другие — факельщики — поджигали и взрывали. На одной из улиц — Грузовой — мы видели трупы немецких факельщиков. Они поставили свое подлое клеймо на нескольких домах, но поджечь уже не успели: наши автоматчики убили их на месте преступления.
