Ей приказали повернуться лицом к ним, к гестаповцам. Она повернулась. Вероятно, они ожидали увидеть жалкую, изувеченную девушку, которая наконец все скажет. Она улыбалась затекшим глазом, и какая-то страшная черта упрямства сковала ее черные, опухшие губы. Это было фамильное, сорокинское. Ударом сапога палач свалил ее с ног. Она рухнула наземь. Ее били долго и нещадно. Измученное тело зашевелилось на каменном полу. Гестаповцам послышался ее хриплый шепот. Наконец-то она заговорила! Ее облили холодной водой, и над ней наклонился один из тех, кто пытал ее, — длинный, худой, с лицом хорька.
— Мы, Сорокины, живы, — шептала она, — мы, Сорокины…
Это еще больше озлобило жестоких палачей.
А Сорокин продолжал действовать: он устраивал фашистам засады на больших дорогах, он выволакивал их ночью, теплых и сонных, из хат, он убивал их. Русская семья бросала вызов оккупантам. Это их поразило и привело в слепое бешенство: откуда это железное упорство, это фанатическое спокойствие перед лицом смерти? Кто поддерживает эту семью, одну крестьянскую семью? Кто стоит за этой семьей?.. Теперь это был вопрос чести. Кто победит — германское командование с его пушками, танками, автоматами, с его гестапо и большим опытом насаждения «новых порядков» в оккупированных районах или русская семья?
В сумерках фашисты нагрянули на хутор Георгиевский, нагрянули с пушками, танкетками и автоматами. Они придали экзекуции характер военной операции. Оцепили хутор, согнали людей в одно место, Всех жителей хутора — триста шестьдесят человек. Старых и молодых. Никто не имел права оставаться дома — никто. Тех, кто не мог передвигаться по болезни, выносили на руках. Два немца выступили перед толпой под прикрытием танка. Говорил и распоряжался тот длинный немец со сжатым в кулачок лицом и злыми глазами. Второй немецкий офицер, розовощекий и пухлый, жевал шоколад. Он снял свои очки в желтой роговой оправе, кусочком замши протер выпуклые цейсовские стекла, надел очки и, двигая большим мясистым ртом (он жевал шоколадку), с любопытством разглядывал русских. Они торопились. Первый фашист говорил коротко и сухо. Этот сукин сын говорил по-русски, как-то странно отчетливо выговаривая каждое слово.
— Господа русские! — сказал он. — Сию минуту мы огласим приказ германского командования: вам предлагается под страхом смерти выдать Сорокина и его семью, указать их местонахождение.
Тридцать минут он дал толпе. За это время жители хутора должны все обдумать, взвесить и выдать Сорокина и его семью. У Сорокина имеется жена, сын и две дочери. Немец показал на пальцах — всего четверо. Это без Сорокина. С Сорокиным — пятеро. Все! Он подумал и добавил: сопротивление бесполезно. И показал на танки и пулеметы.
Жена Сорокина стояла в центре толпы. К ее коленям жались маленькие дочери Мария и Нина и двенадцатилетний сын Виктор. Ей казалось, что она стоит на самом высоком месте в хуторе и что вокруг нее пустота: все отшатнулись, отодвинулись от нее. Она потемнела лицом, руки ее бессильно повисли. Но это ей только казалось, что она одна и что вокруг нее никого нет. Никто из окружавших ее не сдвинулся с места.
Она заранее примирилась со своей гибелью. Умирать страшно, но надо же когда-нибудь умереть… И она ждала, когда кто-нибудь назовет ее имя, укажет на нее: «Вот семья Сорокина, вот его жена, его дети». И не так страшна была для нее смерть, как ожидание ее. Она содрогнулась при мысли, что немцы не просто убьют ее — это была бы легкая смерть, — они будут глумиться. Она смотрела поверх немца, на темневший вдали лес. Небо над лесом было синее. Потом она отыскала глазами свою хату. Они когда-то сами строили эту хату — она и муж. Люди завидовали ей. «Дружно живут Сорокины», — говорили на хуторе. «Да, мы, Сорокины, жили правильно, — с гордостью сказала она себе. — Враг отнял у меня все — мужа, детей, семью». Они разорили гнездо Сорокиных. Где хозяин дома, хозяин семьи? Он скитается в лесу. Он сказал ей ночью, прощаясь, когда взял в руки топор: «Или мне конец, или немцу». У него много ненависти, много сил, а она слабая, болезненная женщина, и силы ее уходят, вытекают капля за каплей. С нею остался ее самый младший сын, но и его они сейчас убьют. Сперва детей — у них это принято, — а потом мать. Она примирилась с мыслью о смерти и даже думала с некоторым облегчением: «Скоро конец, конец горю, страданиям, слезам». Она подняла глаза к небу. Солнце было черное. Или это туча закрыла горизонт?
Она наклонилась к сыну и почувствовала тепло его плеч. Ее поразило выражение лица мальчика. Рот его был сжат, как у отца, горькой, упрямой усмешкой. И, опираясь о плечи сына, она невольно выпрямилась. Ей стало душно. И такое неистовое чувство обиды, горя и ненависти к этим убийцам поднялось в ней, что она с силой, задыхаясь, рванула с себя платок и шагнула вперед: «Бей, ирод!» Но чьи-то крепкие руки оттолкнули ее назад. Казаки сжали ее со всех сторон, и она затерялась в толпе.
Так прошло тридцать минут. Розовощекий немец зевнул. Ему стало скучно, а может быть, страшно. Он взглянул на часы и сказал:
