Случилось так, что в самый разгар боя полковнику Аршинцеву принесли телеграмму из штаба армии: получен приказ о присвоении ему звания генерал-майора. Связисты, переговариваясь между собой, дали знать в полки. Из полков стали звонить и поздравлять своего командира дивизии. Он сердито говорил:
— Потом, потом… Сперва возьмите вот эту станицу, и эту, и эту… А уж потом милости просим, жду вас с поздравлениями.
Ковалев знал, что командир дивизии не мелочен. При всей своей методичности в стиле руководства, при всем своем властном характере, спокойном и решительном, Аршинцев не сковывал инициативы своих командиров. Он считался с умом и волен командиров полков и, ставя перед ними задачу, обычно говорил: «Хозяйствуй!» Но ту боевую задачу, которую Аршинцев поставил перед Ковалевым, было очень трудно выполнить. Сколько ни бился Ковалев, все усилия его были напрасны: ровное пространство перед станицей застилалось огнем немецких минометов. Ковалев топтался на месте, злился и страдал от бессилия. Чтобы повести полк в наступление по всем правилам военного искусства, ему нужна была артиллерия. Но где ее взять, когда по этим болотам и плавням с величайшим трудом, буквально на руках, удалось протащить только одну пушчонку и минометы. А время шло, и генерал ждал…
Ковалев прискакал на наблюдательный пункт. Командир дивизии окинул быстрым взглядом стройного подполковника и улыбнулся: одетый в добротную, по фигуре сшитую кожаную тужурку, в чуть сдвинутой набок смушковой кубанке, с небрежно засунутыми в карманы кожаными перчатками, Ковалев казался только что вернувшимся с загородной прогулки, а не с поля боя. От всей его стройной фигуры веяло молодостью, задором.
— Что, Ковалев, — насмешливо спросил генерал, — не по зубам орешек-то?
— Я его разгрызу, — хитро улыбаясь, сказал Ковалев. — Ночью разгрызу…
Он стал докладывать обстановку и свое решение — атаковать противника ночью. Ковалев умеет быстро решать. Пожалуй, это самое ценное его качество. Молодой, красивый, порывистый, он любит чуть-чуть пофорсить и порисоваться: в двадцать шесть лет командует знаменитым гвардейским полком! И он хитер, ох, и хитер!.. Соседи обиженно говорят о нем, что Ковалев имеет дурную привычку припрятывать свои силенки и в последнюю минуту выскакивать из-за спины соседа, вырываться вперед и срывать победу…
Генерал слушал его, чуть склонив голову. Ковалев нашел единственно правильное решение задачи: овладеть станицей ночью с наименьшими потерями и с наибольшим эффектом. И тогда с лихвой окупится проигрыш во времени. Конечно, можно было еще подбросить ему людей, еще поднять батальон в атаку и взять станицу лобовым ударом. Но какова цена такой победе? Это будет дорогостоящая победа. А в условиях бездорожья, когда каждый снаряд, подносимый на руках, каждая пушка, подкатываемая вручную, так дороги и ценны, нужно воевать расчетливо, сберегая людей, экономя боеприпасы.
Ковалев ждал ответа.
— Приказ есть приказ, — схитрил генерал. — К исходу дня мы обязаны овладеть этим рубежом. А ты хочешь атаковать ночью…
Ковалев осторожно напомнил ему: к исходу дня — это значит не позднее двадцати четырех часов. К этому времени, то есть к исходу дня, все будет исполнено.
— Благословляете, Борис Никитич? — спросил Ковалев.
Генерал благословил его.
Ковалев ввел в заблуждение гитлеровцев. Он сделал вид, что решил отступить: дескать, взять станицу не удается. Собрав командиров на рекогносцировку, он подробно обсудил с ними план ночных действий. Как только стало темно, капитан Мазаев с ротой противотанковых ружей, минометами и одной противотанковой пушкой скрытно подобрался к станице. Подойдя к вражеской линии на четыреста метров, Мазаев по сигналу Ковалева открыл огонь из всех противотанковых ружей, из минометов, из пушки. Он бил по центру, в лоб, в то время как два батальона и автоматчики окружали станицу. Это была сильная картина, которую Аршинцев, сидя на крыше хаты, наблюдал в десятикратный бинокль. За спиной генерала расположились радисты, с которыми он никогда не расстается. Они вполголоса выкрикивали цифры, связываясь в эфире с наступавшими полками.
Генералу было отрадно смотреть на вспышки огня, опоясывающие станицу: вот они бьют в центре, вот они сближаются… Ему было отрадно слушать гул битвы, его чуткое ухо различало крики бойцов, скрежет железа, свист пуль и мин. Аршинцев жадно смотрел на кипение боя, на бешеный бросок вперед людей и огня… Темп боя все учащался, учащался, подходя к тому кульминационному моменту, когда еще один дружный залп, еще один выстрел, еще один обжигающий душу, хриплый, дерзкий крик «ура» решат все. Не сводя глаз с горевшей станицы — это был верный признак того, что противник потерял уверенность в себе и, удирая, поджигает хаты, — генерал отрывисто крикнул:
— Дайте Ковалева!
Генерал не стал спрашивать командира полка, как развивается бой, какая обстановка, что назревает. Он сказал ему только два слова:
— Умело воюете!
