Матери мечутся по городу, ищут в гестаповских застенках своих сыновей и дочерей. На правом берегу Орлика, в каменном доме с глубокими бетонными подвалами, фашисты творили свое страшное дело — истязали советскую молодежь. Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж гестаповского дома пыток. На стене нарисован красками фашистский флаг и черная паучья свастика. Женщина, сжав кулаки, грозит фашистскому пауку. Это Анна Ильинична Кощавцева, мать восемнадцатилетнего Виталия. С гневом и горестью она рассказывает нам историю гибели четырех юношей — Константина Якубовича, Володи Алехина, Володи Хохлова и сына ее Виталия. Свыше месяца фашисты истязали в своих застенках Анну Ильиничну. Но это русская женщина — пытки ее не сломили. Вот она выходит из гестаповского горящего застенка. Она смотрит на проходящих бойцов, и взгляд ее светлеет и загорается искрой надежды: они отомстят за все ее муки!..
Люди этого города видят и знают, какой ценой бойцы Красной Армии добыли им освобождение. Вот почему уже с предрассветного часа жители Орла, и старые, и молодые, помогают наводить мосты, тушить пожары, вылавливать предателей — делают все, чтобы Красная Армия, ни на миг не задерживаясь, погнала фашистов дальше, на запад. Пройдут годы, и город, который сегодня еще горит, воспрянет из пепла, залечит свои раны… Но всегда в памяти бойцов, освободивших город, в сердцах простых русских орловских людей будет жить этот светлый и ясный августовский день — день возвращения к жизни нашего Орла.
Мы в Орле знали — нам радировали, — что в этот день, 5 августа, в двадцать четыре часа Москва будет салютовать войскам, освободившим Орел и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати орудий.
Это был первый салют в Великой Отечественной войне!
Только на третий день после завершения обходного маневра генералу Микульскому довелось побывать в Новгороде. Дымились еще бревенчатые избы на берегу, чернели изуродованные фермы взорванного моста, ветер гремел железом крыш и гнал в тумане шуршащие льдины седого Волхова. В кремле белели высокие монастырские стены, узкие окна скупо пропускали мглистый свет, с какой-то скорбью и грустью освещая это великое бедствие, разорение и надругательство. На площади, где в стародавние времена собирались вольнолюбивые новгородцы, лежал запорошенный снегом, разъятый на части памятник «Тысячелетие России»: отлитые из темной бронзы гигантские крылья ангела, витязь в кольчуге с широким прямым мечом; исполинская фигура Петра Первого в ботфортах, с лентой через плечо, Пушкин, читающий стихи, цари, монахи, поэты, воины — былины и сказки народа.
От этой древней новгородской земли, от этих черных лесов, мохнатых елей и тонких осин, от этих синих озер и болот, в туманных чащобах которых вдруг блеснет темным золотом покосившаяся набок маленькая часовенка, веет далекой-далекой волнующей стариной.
Микульский считал себя, своих офицеров и бойцов новгородцами: два года они стояли в обороне по Волхову, на земле новгородской. Но за последние дни, когда нужно было решительным ударом расшатать и взломать жесткую немецкую оборону, чтобы ввести в прорыв свои войска, ему было не до красот природы. Меньше всего его трогали и волновали северные пейзажи, закат над Волховом, суровое небо в снеговых облаках и плывущие вдалеке монастыри с высокими звонницами. Это теперь, после успешного флангового маневра, после того, как фронт отошел на запад, он мог по-иному, другими глазами, взглянуть на эти неповторимые сочетания строгих и нежных красок новгородской земли.
Неделю тому назад, получив из штаба армии приказ и разрабатывая план боя на прорыв, генерал Микульский строго и точно учел и взвесил все своеобразие, все трудности этого болотного фронта. Преимущества были на стороне противника: дороги, железные и шоссейные, простор для маневра резервами, прочная система инженерных сооружений. Микульский, как и его сосед слева, имел только одну узкую дорогу, проложенную среди болот и лесов. В самый лютый мороз земля в этих лесах промерзла только сверху, а чуть поглубже шло вязкое болото. Война шла за метры сухой земли, которая была самою жизнью.
Схема командирского решения, вычерченная на плотном листе бумаги, выражала смелую военную мысль и накопившуюся у бойцов, воевавших по колена в болоте, страшную силу ненависти и ожесточения к немцам. Это была огромная взрывчатая сила, которая позволяла пойти с узкого, маленького плацдарма на прорыв, в глубокий фланговый обход. Душою замысла был маневр. Стрелы на схеме решения легко рассекли линию вражеской обороны и, разбежавшись на север, плавно поворачивали к югу. Начальник штаба, подписав схему, пристально посмотрел на нее и сказал с восхищением:
— Красиво!
Генерал еле заметно улыбнулся. Схема есть только схема. Не больше и не меньше. Посмотрим, что получится в жизни. Сам он глубоко был уверен, что дело выйдет. Но об этом лучше помолчать до поры до времени.
