Сто десять минут работала наша артиллерия. Ее вспышки пробивали туманную предрассветную мглу. Метель кружилась над лесом, ветер сшибал с ног, взметая снежную пыль. Микульский, в валенках, в белом дубленом полушубке, сдвинув папаху, подставил разгоряченное лицо навстречу ветру и с наслаждением слушал возрастающий гул пушек. Прошел час, другой, третий. Но желанная минута прорыва немецкой обороны еще не наступила. У соседей слева дело шло лучше. А у него, действовавшего на направлении главного удара, было пока без перемен. Правое крыло его частей, которому он отвел решающую роль в наступлении, все еще топталось на месте. По лицам окружающих генерал видел, что кое-кто уже приуныл: все ожидали, что противник сразу подастся и покатится.
Микульский был весь в напряжении. Он молчал, горло его пересохло от волнения. Сверху, из штаба армии, его часто запрашивали: «Ну, как дела?»
От него ждали хороших вестей. И он успокаивал себя и командующего: «Выйдет, выйдет!»
И действительно вышло. Первый успех наметился в центре. Батальон Шуваева вклинился в глубину на пятьсот метров. Эти пятьсот метров в глубину могли стать трамплином для мощного удара. Словно гора свалилась с плеч Микульского. Он повеселел, широким жестом разгладил свои светлые усы. И, глядя на него, все на командном пункте воспрянули духом, оживились.
Наступила острая минута боя, когда Микульский должен был быстро решить: теперь же ввести свой резерв — танки, пушки и пехоту — или подождать с вводом до момента перелома на правом крыле? И он решил: сейчас, и ни минутой позже. Он приказал ввести в узкое горло прорыва танки и пехоту. Отдавая приказ, Микульский подошел вплотную к офицерам.
— Вот так, вот так! — говорил он громко и весело, становясь между танкистом и пехотинцем и делая резкие и сильные движения плечами и кулаками. Он наглядно показывал им, как они должны расширять вправо, влево и вперед шуваевский прорыв.
Как ни пытались немцы заткнуть брешь в своей линии обороны, стягивая к месту прорыва все новые и новые силы, Микульский опередил их. Пехота быстро вышла к реке Питьбе и, закрепившись, дала возможность танкам прорваться на ее западный берег. Пауза первого этапа боя перекрывалась теперь высоким темпом наступления. Полоса прорыва расширялась вширь и вглубь. Справа и слева оставались сильные узлы немецкой обороны, но Микульский, стремительно лавируя между ними, обходил их и со все нарастающей энергией вбивал клинья в дрогнувшую линию немецких войск. На острие пики, глубоко вонзившейся в гитлеровский «восточный вал», двигались подвижные отряды.
Станция Подберезье и с нею населенный пункт, превращенные фашистами в сильный очаг сопротивления, стояли на пути Микульского и пока что связывали его руки. Только овладев этим узлом обороны, Микульский получал полный простор для флангового движения вдоль немецкого рубежа. Брать Подберезье в лоб было немыслимо — это обошлось бы слишком дорого. А взять нужно было во что бы то ни стало.
— Маневром, друзья мои, маневром, — сказал он командирам частей, ставя задачу на обход.
Он начертил на карте движение пехоты и танков, обтекающих станцию и деревню на стыках немецких частей. Три офицера вместе с генералом склонились над картой, следя за его рукой, рисовавшей схему маневра. Микульский давал только общую нить. Все остальное зависело от них: сумеют ли они рассечь немецкие стыки и пробиться через них, нанося одновременные удары с двух направлений и захватывая Подберезье в клещи?
Микульский отбросил карандаш в сторону. Маленький, плотный, живой, как ртуть, он и в этот раз прибег к наглядному методу раскрытия своей мысли.
— Прижимать и охватывать! — говорил он, хитро блестя глазами, и, скользнув за спину начальника штаба, неожиданно ударил его. — Вот так: прижимать и охватывать!
Так и было сделано. Один ударил с фронта, другой навис с востока, а подвижные группы вырвались и оседлали дорогу в тыл немцев, сидевших в Подберезье. Больше всего встревожил немцев гул наших танков. Они кинулись по дороге на юг, но и здесь стояли советские танки, уничтожившие сорок пять вражеских машин.
Взяв Подберезье, Микульский получил желанный простор. Он вышел на коммуникации противника, перерезал ему три дороги и круто повернул на юг. Вместе с соседом они расчленили вражескую группировку. Теперь судьба наступления зависела от того, как быстро сумеют они завернуть брошенную вперед веревку, чтобы, соединившись с частями, наступавшими с юга, стянуть ее смертельным узлом на горле окруженного врага. Предстояло совершить пятнадцатикилометровый обходный марш по незамерзающим болотам и лесам в глубине вражеской обороны.
