Это был Иван Иванович Журин, телефонист батареи. И стоило солдату назвать родную, милую сердцу Вязовку, далекое степное село в Пугачевском уезде, как лицо полковника осветилось веселой, доброй улыбкой, — быть может, отцовской, чапаевской улыбкой.
— И отца помните? — тихо, дрогнувшим голосом, спросил Александр Чапаев.
Соблюдая субординацию, солдат почтительно и вместе с тем ласково сказал:
— Мы с вашим батюшкой, с Василием Ивановичем Чапаевым, обоюдно служили… Как пошли из Вязовки в гражданскую, так до самой Урал-реки и воевали…
Он почти вплотную придвинулся к молодому, сухощавому полковнику, сыну Чапаева. Старый солдат, он словно искал в молодом офицере знакомые черты Чапаева-отца.
Полковник вскоре ушел, потом снова вернулся к этой пушке и, укрытый кустами, долго стоял в темноте и слушал журинский голос, рассказывавший об отце, о Вязовке, о семье Чапаева. В бригаде уже служили четыре старых чапаевца — Пожитков, Филиппов, Дарвин, Галушко… Какими-то неисповедимыми путями они узнавали о сыне Чапаева и стекались к нему, чтобы служить под его началом…
Утро прорыва было туманное, мглистое. На НП было оживленно. В сущности все то, что должны были сделать орудия Чапаева на первых порах прорыва, легко укладывалось в десять минут интенсивного артиллерийского огня. Если все расчеты окажутся верными, если в момент прорыва огонь противника будет подавлен и его так называемое артиллерийское лицо будет соответствовать собранным данным, то такие факторы, как внезапность и точность огня, дадут хорошие плоды. Жестом руки полковник приказал прекратить разговоры на НП. Он положил на бруствер окопа смуглые ладони и весь превратился в слух. Его тонко очерченное лицо приняло выражение большой внутренней, сосредоточенной силы; чуть наклонившись вперед, он внимательно слушал работу своих пушек, жадно впитывал звуки артиллерийской стрельбы. Прошла усталость бессонных ночей подготовки к прорыву, он помолодел и повеселел душою. Обернувшись, поймал взгляд капитана Булгакова, и тот радостно кивнул полковнику: «Хорошо, чудесно…»
Воздух содрогался от тяжкого гула снарядов, земля под ногами глухо оседала. Артиллерийские офицеры испытывали истинное блаженство, вслушиваясь в эти тяжелые раскаты артиллерийского грома. То, что на первый взгляд казалось хаосом нарастающих звуков, было для них, офицеров артиллерии, полным реального и глубокого смысла: снаряды имели свой точный адрес. В этом на первый взгляд безликом хоре они прекрасно различали голоса своих «систем». Двумя огневыми налетами, словно молотами страшной силы, обрушилась артиллерия на врага. После первого налета ожила всего лишь одна немецкая пушка, затем в глубине обороны противника заговорила батарея — и это была новая батарея, единственная неучтенная. Но ее быстро заставили замолчать.
В самом ведении огня была заложена идея беспощадности. Снаряды совершали скачки вперед и назад, огненным плугом прочесывая и вспахивая полосу прорыва на всю ее глубину. Артиллеристы имели много возможностей узнать результаты своего огня: к их услугам было радио, проводная связь, посыльные. Но, помимо радио, телефона и связных, были еще и другие признаки, по которым можно было безошибочно определить силу и действенность огня. Минута для удара, минута, ради которой сотни стволов тяжким молотом огня дробили и обрабатывали затянутую дымом линию обороны противника, — эта решающая минута наступила: пехота поднялась и быстрым шагом, бросками врывалась в траншеи противника.
Первая часть задачи была решена — немецкая оборона оказалась прорванной. Нужно было сниматься с обжитых артиллерийских позиций, и в то время, как одни батареи вели огонь, другие двинулись вслед за пехотой. План перемещения артиллерии требовал от офицеров быстрого анализа обстановки, гибкости мысли и действий.
Чапаев на машине подвинулся к полю боя. Земля еще кровоточила. Вместе с полковником шли командиры дивизионов. В полосе работы офицера Кокорева противник оставил всю свою материальную часть. Штабные офицеры измеряли расстояние — насколько близко от цели падали снаряды. Огонь был точным. Один из командиров дивизионов, тучный, страдавший одышкой офицер, широко шагая по черной, обуглившейся земле, испытывал истинное наслаждение при виде развороченных глыб немецких дотов, ткнувшихся в землю орудий, страшных следов прямых попаданий… Он восхищенно бормотал:
— Чистенько! Очень-очень мило!..
Я был у Чапаева в эти дни. В переданном по радио приказе отмечены были действия артиллеристов Чапаева, активно участвовавших в прорыве немецкой обороны. Полковника лихорадило — сказались бессонные ночи. Он зябко кутался в шинель. Может, из-за хвори, а скорее от природной сдержанности — Чапаев скупо рассказывал о своей работе. Какая-то забота томила его. В раскрытое окно донеслись нарастающие звуки артиллерийской стрельбы, стекла в окнах задребезжали, весь домик затрясся.
Чапаев повернулся к окну, внимательно послушал и тихо и уверенно сказал:
— Это Шевченко работает…
