Второй, еще более сильный удар был нанесен марксизму вышедшим в том же 1938 году «Кратким курсом истории партии», автором которой, как оказалось, был Сталин. Я тогда был студентом Юридического института в Ленинграде и успел прослушать первую часть курса философии, посвященную анализу сменивших одна другую философских концепций. Этот курс читал великолепный преподаватель Ивандиков, владевший необычайно доступным языком и применявший весьма увлекательные способы изложения. Я с нетерпением ждал, когда во втором семестре первого курса его чтение будет продолжено. Но не тут-то было. В «Кратком курсе» Сталина был небольшой философский параграф, называвшийся «О диалектическом и историческом материализме». В связи с этим курс философии и истории партии оказались отмененными. Вместо них ввели «Основы марксизма-ленинизма», в которых диамат и истмат стали лишь одними из освещаемых вопросов. В результате философия как настоящий вузовский предмет была искоренена. В «Основах марксизма-ленинизма» она освещалась в обедненных пределах соответствующего параграфа «Краткого курса Сталина» и работы Ленина «Марксизм и эмпириокритицизм». Философия как профессиональная наука перестала существовать. Лишь после смерти Сталина начали вновь появляться философские произведения, выходившие за рамки соответствующего параграфа «Краткого курса». И только после перелома 1985 года происходит полная дегероизация сперва Сталина, а затем и Ленина. Как же обстоит теперь дело с методологией постсоветского общества?
Социализм как идея появился задолго до марксизма. Эта идея о самом высшем, но самом справедливом обществе была наиболее ярко изображена социалистами-утопистами – Робертом Оуэном, Сен-Симоном, Шарлем Фурье. Они сказочно обрисовывали изображенное ими общество и даже создавали фаланги – опытные объединения людей, где жизнь протекала по ими придуманным канонам. Такой социализм назывался утопическим. Ему на смену приходит социализм Маркса и Энгельса, названный научным. Смена наименований была обусловлена тем, что, в отличие от утопистов, марксизм не уделял внимание фантазиям или экспериментам, а благодаря тщательному анализу капитализма вывел его основное противоречие – между общественным характером производства и частным характером присвоения. Это противоречие порождало неизбежность замены частного присвоения его общественным характером, на основе которого и восторжествует социализм, а потом и коммунизм. Разработку этой теории Энгельс и назвал переходом в учении о социализме-коммунизме от утопии к науке.
Вслед за переломом 1985 года формально провозглашенный социализм был объявлен не существующим, и характер постсоветского общества остался не определенным. Лишь некоторые деятели (например, губернатор Москвы Лужков и юрист Алексеев) прибегли к концепции строительства капитализма. Что же касается методологии несуществующего социализма, то она разделила судьбу самого социализма: канула в историю вместе с ним. Так, вслед за переходом от утопии к науке произошел обратный переход – от науки к утопии. Реальным оказалось неопределенное общество с мыслью о возрождении капитализма. Так ли это – покажет будущее. Одно лишь вызывает сомнение: думали, что строим социализм, а о строительстве капитализма никогда раньше не говорили, – он не строится, а возникает. Но каково бы ни было постсоветское общество, в нем существует наука, которая не может развиваться, не опираясь на методологию. Какова она, эта методология, если диамат и истмат утратили свое монопольное положение? Каждый выбирает свою методологию? Да, конечно: раз свободна наука, то свободен и выбор методологии. Тем не менее, ученые не должны держать в секрете сделанный ими выбор. Интересная дискуссия по этому поводу, такая же свободная, как и выбор методологии, поможет лучше определиться, чем отсутствие гласности и замкнутая секретность.
Несмотря на принуждение, я был свободным сторонником диамата и истмата. Сохранил это методологическое оружие и сейчас. Необходимо лишь дать некоторые, очень важные разъяснения.
Во-первых, тот, кто читал мое интервью казахстанскому журналу «Юрист» (2004 г., № 6. С. 10–16), помнит мой ответ на вопрос, религиозен ли я. «Да, – я ответил, – исповедую свою собственную (мной построенную) религию и уважаю все другие». Можно ли при этом использовать материализм как методологию, или со ipso предопределен другой, идеалистический метод?
