В начале XX в. зарождается, а в 30-х годах становится особенно модной нормативная теория права, принадлежащая немецкому юристу Гансу Кельзену и поддержанная его сторонниками. Центральное место среди его довоенных работ принадлежит книге «Чистое учение о праве» (1934), а из работ, появившихся после переезда в США, должна быть названа «Общая теория права и государства», опубликованная в 1949 г. почти одновременно в США и Англии.
Провозгласив самостоятельность правоведения как науки, Кельзен настаивает на неукоснительном его отмежевании от тенденций социологических, опирающихся на категорию причинности, и естественно-правовых, подчиняющих право либо моральным, либо различным иным идеалам. Если естествознание не выходит за пределы сущего, то юриспруденция мыслима лишь там, где утверждается идея должного. Она оперирует правилами (нормами), основанными не на каузальных, а на гипотетических связях, для которых принцип «причина-следствие» заменяется формулой «если – то». Но поскольку правоведение – наука не менее самостоятельная, чем естествознание, юридические законы должны иметь такую же силу и быть столь же непреложными, как законы естествознания. Их непреложность предопределяется тем, что она закреплена нормами. Такая многоступенчатая иерархия увенчана «основной» или фундаментальной нормой, которая гласит: поступай так, как предписывает правопорядок, кем бы она ни была создана – монархией, народным собранием, парламентом или государством, построенном по какому-либо иному способу. Понятно, что наполнив фундаментальную норму с таким содержанием, можно возвести до уровня непререкаемости любую опирающуюся на нее правовую систему, кем бы она ни конструировалась и какие бы предписания в себе ни содержала. В этом применительно к буржуазному праву и заключается стратегическая целенаправленность нормативизма.
Наряду с указанным нормативным образом и тем весьма существенным преимуществом с точки зрения его адептов, благодаря которому подавляющее большинство кардинальных для буржуазного правоведения теоретических проблем либо вовсе снимаются, либо формулируются в такой мере, какая необходима для устранения всяких препятствий на пути их разрешения. Что дело обстоит именно таким образом, легко может быть прослежено по материалам, покоящимся на нормативизме цивилистических теорий.
Взять хотя бы проблему юридических лиц. Сколько тщетных усилий потрачено буржуазными цивилистами на ее исследование и какие многообразные теории в связи с нею выдвинуты! Достаточно, однако, занять позицию нормативизма, как эта проблема, подобно всем другим конкретным вопросам правовых наук, окажется освобожденной от каких бы то ни было осложнений. Требуется установить, что такое юридическое лицо? Ответ не заставляет себя долго ждать: юридическое лицо есть персонификация правовой нормы. Это объяснение, правда, не раскрывает ни сущности соответствующего института, ни причин его образования. Но, оставаясь в границах нормативизма, нелепо ставить подобные вопросы, ибо согласно прагматичным учениям, правоведение имеет дело с нормой и ее реализацией – все остальное выходит за пределы научных интересов юриста.
Чрезвычайная обуженность этих интересов до крайности обедняла содержание юридической науки, непомерно ограничивала круг ее целей, лишала всякого разнообразия арсенал доступных ей средств. Но так как при всех своих методологических пороках нормативистская доктрина неотрывна от юридических норм и по этой причине несовместима с негативным к ним отношением. Поход буржуазной юриспруденции против буржуазной же законности подстегивался не столько постулатами нормативизма, сколько идеями более широкого плана, почерпнутыми из распространенных философских концепций, прежде всего таких, как прагматизм и экзистенциализм.
Прагматизм по своему философскому содержанию не более чем продолжение эмпириокритицизма на современном этапе развития общества и науки. Как утверждал американец Дьюи, родоначальник этого философского направления, вещи не объективная реальность, а то, что с ними можно сделать. К этому субъективно-идеалистическому тезису присоединяются также установки агностицизма с тем лишь отличием от взглядов эмпириок-ритиков, что, вместо опыта, функцию критерия истины выполняет полезность идеи, теории, системы. Они всего лишь гипотезы, ценность которых, как говорил Дьюи, не в них самих, а в том, насколько они помогают в работе. Никаких общенаучных понятий нет и быть не может. Каждый должен следовать обеспечивающим успех своим понятиям, которые представляют собой не отражение действительности, а инструмент для достижения поставленной цели. Составляя основное ядро прагматизма, понятийный инструментарий которого, будучи перенесенным в сферу нравственности, становится проводником ничем не прикрытого аморализма. В свете этой философской концепции, не «добро» и «зло», а полезность – единственно приемлемый критерий этической оценки человеческих поступков.
