По словам декана, находясь в США в служебной командировке, он был приглашен с докладом в Колумбийский университет Нью-Йорка. Когда доклад его закончился, слово получил один из профессоров этого университета, выступление которого сводилось к чтению какого-то доклада и непрерывно сопровождалось громовым хохотом аудитории. Обратившись за объяснением к председательствующему, декан узнал, что выступающий читал в английском переводе статью из «Советского государства и права», посвященную критике американской правовой доктрины. Сраженный убедительно хохотом критикуемых, декан сказал, что с этого момента дал себе слово никогда не выступать с подобными критическими произведениями. Все это, конечно, не означает призыва к отказу от критики идеологических противников. Но критика должна быть правдивой, а не выдумкой, направленной на противника существом, а не формой, вынуждая его к обороне, а не к контратакам, и осуществленной в разумных пределах. Такая критика единственно способна быть исследовательской и не вызывать гомерического хохота.
Таким образом, буржуазная юриспруденция развивается в идеологической борьбе разных школ и направлений, в коллизии между старым и новым, в столкновении различных мнений между ее приверженцами, в решительных схватках с идеологическими противниками, если они остаются в пределах науки, а не превращаются в весьма странные выдумки самим критикующим.
Постановка вопроса о первой кодификации советского права (1917–1921) знаменовала слом старой государственной машины, ниспровержение старого, эксплуататорского права. А поскольку последнее было всем еще памятно как социальная сила, враждебная трудящимся, отрицательное отношение к нему выражалось иногда в форме отрицательного отношения ко всякому праву вообще.
Подобные взгляды находили отражение на страницах советской литературы. Гойхбарг, например, отстаивал их не только в первые революционные годы, но и в более поздних публикациях, появившихся ко времени, когда советское право уже сложилось в определенную систему и получило кодификационное закрепление. Он утверждал в 1924 г., что всякий сознательный пролетарий знает, что религия – опиум для народа, но редко кто осознает, что право – еще более отвратительный и дурманящий опиум для того же народа. О степени распространенности и силе влияния суждений такого рода в первые годы после Октября достаточно красноречиво свидетельствует тот факт, что выдающийся советский юрист Стучка счел необходимым предпослать своей опубликованной в 1921 г. книге «Революционная роль права и государства» весьма примечательное заявление. Он говорил, что пишет предисловие к своей книге по той простой причине, чтобы сказать несколько слов в ее защиту, ибо боялся, что без этого никто не станет читать в нынешнее высокореволюционное время о таких контрреволюционных предметах, как право.
Концепция Гойхбарга вызвала резкую отповедь со стороны Стучки, который в упоминавшемся предисловии защищал свою книгу о праве как о предмете не контрреволюционном, а в высшей степени революционном, ибо, во-первых, юристы-марксисты должны взяться за разработку правовых проблем, а, во-вторых, существует не только эксплуататорское право, но и социалистическое, революционное право в борьбе против контрреволюционного права буржуазии.
Отстаивая необходимость формирования в условиях диктатуры пролетариата научного понятия нового права, Стучка при определении понятия права применил те же самые установки, которые он отстаивал в течение длительного времени. Он говорил, что право – это система общественных отношений, соответствующая интересам господствующего класса и охраняемая государственной силой этого класса. Это определение подчеркивает государственно-ограниченный и, что особенно существенно для условий, в которых оно было предложено, классовый характер права, не относя, однако, к числу признаков права его нормативное качество. Будучи юристом высокого теоретического уровня и большого практического диапазона, Стучка отнюдь не отвергал правовых норм, как и не отрицал того, что право находит в них свое выражение. Правовой нормой или законом он называл принудительное правило, исходящее от государства и относящееся к области права. В его работах повторяются настойчивые призывы к систематизации и кодификации советского законодательства. Более того, рассуждая о возможных путях совершенствования своего определения, он не исключал и указания на систему норм, которыми охраняется система реальных общественных отношений. Но тем не менее это указание не было им использовано, что объясняется целым рядом причин.
