Когда антинаучная концепция отвечала запросам самовластного диктатора, она овладевала даже точными и естественными науками. Достаточно вспомнить о любви Сталина к Лысенко за его утверждение, будто вредительство возможно и в науке (помните, «Браво Лысенко»?), как объявлялась борьба с биологической наукой за ее восприятие теории менделизма-морганизма и исследования генетического кода. Это шло вразрез с противопоставлением физиков и лириков, что не помогло даже Юрию Жданову, заведующему отделом науки ЦК КПСС, который позволил себе критику Лысенко и потому вынужден был впоследствии обратиться с публичным заявлением к Сталину, прося его о прощении. Чтобы раз и навсегда избавиться от подобного мракобесия, руководящие органы должны отказаться от официального разрешения научных проблем, оставив это дело целиком на совести ученых.
Нужно помнить, что ученый тот, кто предан науке искренно и страстно. Искренность в науке – это всеотданность ей, то есть состояние, в котором произносятся слова: «Платон мне друг, но истина мне дороже» (Аристотель). Страстность в науке – это всепоглощенность ею, когда восклицают: «А все-таки она вертится» (слова, приписываемые Галилею).
Конечно, нужно учитывать объективную ситуацию и оставляемую ею возможность свободного выбора. Как выразился один поклонник висельного юмора, для политического успеха в условиях безграничной диктатуры недостаточно честности ученого; требуется еще обладание двумя головами, чтобы идти на риск ради правдивости. Формулы римских юристов coactuce voluit tammen voluit (хотел под принуждением, но все-таки хотел) недостаточно для обвинения закрывавшихся цитатами от опасности. Но она не могла оправдать только наказание. Сам же текст, разбавленный цитатами, расходился с научной искренностью.
Какого черта, вместо прямого полета из Иркутска в Ленинград, я летел с пересадкой в Москве, если подобранные для меня цитаты ничего, кроме фальши, кмоей статьене прибавляли? Но попробовал бы я не лететь, как снятием этой статьи скандал бы не закончился. За всю мою творческую жизнь лишь один раз я отказался от капитуляции. Было это со статьей о производственном травматизме в сборнике, посвященном юбилею Д. М. Генкина, публиковавшемся в 1964 г. В статье о причинении увечья здоровью при так называемой смешанной вине – одновременной виновности потерпевшего и предприятия, на котором он работал, я доказывал, что принятый метод исчисления ущерба обеспечивал сверхвозмещение предприятию и недовозмещение потерпевшему, предложив другой метод, относивший эту разницу на счет страховых организаций. Цензор Главлита потребовал эту часть статьи убрать. Я заявил редактору сборника, что в таком случае вынужден снять свою статью. Цензор утихомирился, и статья была опубликована без изменений. Но единичный случай строптивости автора не менял общего положения. В целом же картина оставалось мрачной, не совместимой с подлинной наукой.
Мне удалось спасти от фальши две мои работы – «Гражданское право» и «Развитие цивилистической мысли», при переиздании которых были исключены все обязательные в СССР «руководящие цитаты». Но те мои книги и статьи, которые перепечатывались в книге из серии «Классика российской цивилистики» (Москва, 2000 г.), а также в 4-томнике моих избранных работ (Санкт-Петербург, 2004 г.), остались неизменными в первозданном виде. Принося извинение моим читателям за проявленную покорность, я прошу их, если это возможно, пропускать «руководящие цитаты» при чтении или во всяком случае не придавать им значения. Это, между прочим, нетрудно сделать, если учесть, что текст сперва писался без всякого цитирования, и лишь в законченной рукописи расставлялось данное количество необходимых цитат.
