Это случилось в начальной школе, так давно, что, кажется, в другой жизни. У нас в классе была девочка, тихая и прилежная, одна из тех, кого замечаешь разве что когда натолкнёшься на них в коридоре. Её тоже обычно не замечали, но когда вдруг — во времена особенно сильной скуки — вспоминали, начинали над ней издеваться. Она была полненькой, носила жуткие очки с толстенными стёклами, а по весне на щеках у неё появлялись крупные яркие веснушки, вовсе не придававшие ей красоты. Обычно я за неё вступался, не из-за того, что мы были друзьями, не из-за того, что оба были изгоями — изгоем я вовсе не был — всё делалось из жалости и этого чисто детского желания отстоять идеалы справедливости, которые были у меня в голове. Конечно, в детстве я всего этого не понимал, просто хотел помочь, но…
Но однажды её довели.
Я помню, как вбежал в класс на перемене, весёлый после игры с друзьями, и застыл, так и не дойдя до парты. Она стояла на подоконнике, окутанная облаком пара и смотрела вниз сквозь оконный проём. Тогда была зима, классы топили так сильно, что на переменах нельзя было не открыть хоть одно окно. Видимо, учительница, выйдя из класса, забыла его закрыть.
Кажется, тогда я, перекрикивая подначивавших её мальчишек, крикнул той девчонке отойти от окна. Или ещё что-то в этом роде. Но она просто стояла, смотрела вниз и плакала. Она всегда очень много плакала, и я никогда не мог её успокоить, ощущая перед её слезами абсолютную беспомощность.
Не помню, что ей говорил. Наверное, что-то хорошее, потому что она всё же согласилась слезть с подоконника, я даже хотел помочь ей спуститься. Она почти схватилась за мою руку, но оступилась и, не удержавшись, полетела вниз.
Странно это было, вроде упала только она, но я тоже ощутил это чувство падения в никуда, ощутил пустоту под собой. И сердце болезненно сжалось, замерев на секунду, чтобы потом больно удариться о рёбра.
Все бросились к окну, а я — прочь из класса, со второго на первый этаж, спотыкаясь на лестнице, на крыльцо, миновав охранника, который что-то закричал мне вслед. А затем в снег, в холодную, колкую, как осколки стекла, зиму. Но, стоя по колено в сугробе, я не ощущал холода снаружи, только холод внутри, от осознания чьей-то смерти.
Как оказалось, она вовсе не умерла, просто потеряла сознание от удара и повредила позвоночник. Но одну персональную вечность, длившуюся не дольше, чем десять самых обычных минут, я прожил с ужасом осознания смерти того, кого не смог спасти.
Поучительной истории для потомков из этой точно не выйдет, потому что всё выставили как несчастный случай. Девочка, хоть и осталась жива и относительно цела, всё равно получила некоторые ограничения по здоровью и перевелась в другую школу, а потом и вовсе переехала в другой город вместе с родителями. Я бы так никогда не узнал ничего о ней, если бы мы не поступили в один универ, где она стала старостой моей группы. И единственным, кого я мог назвать другом. Было так стыдно, что я забыл её имя. Но эта история вдруг помогла мне вспомнить, нет, не его даже, а прозвище. Я всегда называл её Элли, ещё со школы, даже не помню, почему.
Я сам после той истории сильно заболел, схватив воспаление лёгких, и просидел на больничном почти месяц, наша классная ушла на пенсию, якобы по собственному желанию. А те мальчишки, которые над всеми издевались, ну… кажется, с ними проводил беседы психолог, после этого они не прекратили свои издёвки, просто стали делать это чуть реже и не так открыто.
Где во всей этой истории зарыта мораль, я затрудняюсь сказать даже сейчас. Кто вообще ищет мораль в подобных историях? Но в любом случае, я бы очень не хотел, чтобы этот случай с Реем превратился в ещё одну такую историю.
Мои мысли прервала одна из марионеток с запиской от Анса. Вот уж бы не подумал, что их можно ещё и в качестве посыльных использовать. Записку взяла Фрея, потому что я просто не смог перебороть отторжения и взять что-то из рук марионетки. Заглянув через плечо Фреи, я удивился тому, какой у Анса почерк: абсолютно прямые вообще без какого-либо наклона острые буквы. Почему-то с его характером такой почерк у меня в голове не вязался, но я заставил себя не рассматривать буквы, а вчитаться в их смысл.
В записке говорилось, что Анс почти уверен в том, что в лесу кто-то есть, но где точно, он не может определить, слишком далеко.
Фрея покопалась в сумке, пристёгнутой за седлом, и достала оттуда перо и, перевернув бумажку, быстро написала на ней что-то и вручила марионетке. Та, получив записку, тут же поплыла обратно. Да уж, если кто-то из местных увидит на улице эту милую леди, в городе станет на одну мрачную легенду больше.
— Я написала им про мельницу, — сказала Фрея, когда мы снова тронулись, — у Анса карта, я помню, мельница на ней была, так что они, возможно, будут там даже раньше нас.
Я кивнул, радуясь любой помощи. Не знаю, что эти ребята придумают сейчас, но, надеюсь, хоть какую-то страховку они мне соорудят. В прошлый раз без неё мне бы туго пришлось.
***
