О его болезни она узнала позднее и не с его слов. Габриэль подстерёг её за углом, схватил за руку, и она испугалась. Габриэль приложил палец к губам и шепотом кратко рассказал о болезни отца. После у Тины с Раймоном состоялся серьёзный разговор. А потом у Раймона с Габриэлем, впрочем, насколько Тина знала, Габриэль не был наказан.
Их нежность Тину завораживала. Прикосновения нос к носу. То, как Габриэль позволял ему трогать свои ладони — в мире не существовало более доверительного жеста. Дети с детства позволяли родителям трогать их ладошки, но лишь единицы оставались столь открытыми в отрочестве. Наблюдая их нежность, Тина хотела от Раймона детей. Он не хотел оставить её вдовой с ребёнком. Габриэль позволил ей о нём заботиться и принял её очень быстро. Как позднее она узнала, Габриэль давно знал о романе отца был рад, что отец проводит время где-то помимо лаборатории.
Когда речь заходила о Габриэле, терпению Раймона не хватало границ. За всё время она не слышала, чтобы он хотя бы раз повысил на него голос. Порой Тине казалось, мальчик, ныне уже юноша, намеренно пытался вывести отца, но чем больше она вливалась в их семью, тем сильнее его понимала. Габриэль всегда прятал руки в карманах, и когда Раймон впервые завёл разговор об изгнании, Тина всё поняла, и в дерзких поступках Габриэля ей перестала видеться издёвка. Молчание, огненные взгляды и дрянность колкого языка стали не более чем трепыханиями рыбы, выброшенной на берег.
Капсула стремительно летела над Долиной. Бока капсулы царапали ветви, лесные монстры пытались проникнуть внутрь. Лицо алхимика оставались неподвижными. Тина знала, о чём он думал. Знала, о чём спросит Хорькинса, когда вернётся домой.
— Габриэль дома?
— Нет.
Пальто улетело в угол. Прямо на вазу. Ваза разбилась. Хорькинс в ужасе метнулся в угол. Перешагнув через осколки, Раймон зашагал по лестнице. Его длинная косица резко покачивалась в такт шагам. Хорькинс поёжился — буря его миновала. Сгорбившись, он схватился за голову, разахался, словно эта ваза чуть его не убила, и пошёл в подвал за вином. Тина достала метлу и совок из-за комода.
***
Ночью к дому Манриолей подошла хрупкая покачивающаяся фигурка. Она остановилась за несколько шагов до третьего фонаря и прислушалась. Затем сделала шаг, и сигнализация — взвизгнула, взревела, замерцали ослепляющие лампы.
«Сбоит».
Ничего подобного.
Пригнувшись, беглец посеменил к дверям дома, откуда уже выбегали ночные стражи, вслед за ними Хорькинс в ночном колпаке. Увидев Габриэля, Хорькинс что-то проворчал под нос и выключил сигнализацию. Стража опустила оружие.
Габриэль стёр кровь, брызнувшую из носа, рукавом (всё равно он был грязный). И пошёл. Он испугался отца, возникшего перед ним как из воздуха. Испугался, что отец упадёт, исчезнет. Окажется миражом. Но Раймон стоял ровно, и на него была надета его парадная одежда. Значит, он где-то был. И не успел переодеться. Либо не захотел. Либо не смог.
Последний вариант Габриэлю не понравился. Он стоял в оборванной грязной рясе, с волосами, в которых запутались листья, и выглядел как бродяга, пришедший просить милостыню. Он знал, что отец не будет кричать. Но Габриэль подготавливал сердце к удару, и удар не заставил себя ждать:
Отец посмотрел на него.
Развернулся.
И ушёл.
Молча.
***
Прости.
Стоя под холодным душем, Габриэль перебирал в голове все возможные варианты, чтобы он мог сказать, разве что это — «прости», маленькое и наивное, не оправдывающего его поступок.
Капли барабанили по кафелю. Чак играл с мокрой мочалкой. Трепал её, грыз, затем оставил и замкнул тельцем в кольцо, стал качаться над ней и показывать язычок, убаюкивая, как младенца.
Кольцо.
«Замкни кольцо, Габриэль!» — произнёс в голове (в воспоминаниях?) голос.
По телу не-волшебника пробежала дрожь.
«Если я смогу исцелить отца с помощью Чака, Чак исчезнет, и я уйду в изгнание. Но если я найду некое «кольцо», то тогда обрету собственную силу, и никогда не окажусь в изгнанничестве. И Чак навсегда останется со мной».
Кожа на руках окончательно затянулась, и руки выглядели здоровыми. Теперь Габриэль мог проверить, какой дар давал ему змей. Габриэль подманил к себе Чака, и когда тот устроился на его плечах, начертил руну без умышленного магического деяния. Руну ради руны. Швырнул её, стряхнул с ловкой кисти, и она сияя застыла в воздухе. Габриэль смотрел, как она тает, а вода течёт сквозь неё.
«Дар телепортации — есть» — поставил он воображаемую галочку.
Затем бросил руну света. Волшебство сорвалось с кончиков пальцев, и в воздухе появился символ.
«Дар света! Мне не привиделось!»
Вода в душе стала горячей, а змеиное тельце холодило плечи. Это был необычный змей, он давал целых два дара!
А может быть, три? Как на счёт телекинеза, дара Хорькинса?
Габриэль нарисовал руну, и пузырёк с шампунем взлетел в воздух. Чак радостно пискнул и проследил, как хозяин качает пузырёк в воздухе. Пузырёк подлетел ближе, змей дёрнулся, чтобы схватить его, сорвался с плеч Габриэля, и действие волшебства прекратилось. Пузырёк упал и шампунь растёкся.
