— Подожди, — Габриэль схватил змея за хвост и намотал его себе на руку. — Я ещё не проверил дар веществ, то есть, дар алхимии.
Габриэль нарисовал одну из простейших формул отца, и почему-то не удивился, когда растёкшийся шампунь преобразовался в крупную неровную каплю и взлетел. Удерживая шампунь одной рукой, другой рукой Габриэль поднял пузырёк от шампуня, залил в неё шампунь, закрутил крышку и поставил на полку. Всё это он сделал на расстоянии.
Сердце билось так сильно, что удары отдавались в уши.
«Дар алхимии. Есть» — возбуждённо подумал он и облизнулся.
Может и дар целительства тоже?
Габриэль схватил змея за голову и принялся целовать. Змей ворчал и лизал ему щёки и губы.
Воображение уже рисовало картинку, как Раймон договаривается с Советом Изгнания и Габриэль остаётся в мире, поступает в обычную академию магии, с успехом оканчивает её и становится каким-нибудь знаменитым ученым. Отец ведь придумает для Габриэля защиту от Белого Шума?
К тому же, договориться с Советом Изгнания будет несложно: в нём состоитдедушка Мартин. Добрый, немного чудаковатый старик. Габриэль гордился своей семьёй. Никто из Манриолей не был обычной пешкой. Отец, дедушка… мама. У них даже полотенца с фирменным Манриольским гербом. Пра-пра и еще несколько раз «пра»-дедушка Габриэля участвовал в самой первой битве со Змееносцами, и его семья унаследовала Печать Изгнания.
Куда сложнее будет договориться с Советом Верховных Жрецов, и если не избежать изгнания, найти какой-нибудь обходной путь. Например, получить запрет на рождение детей, дабы «не наплодить обездаренных». Габриэль был готов и на это.
Но народ узнает, что Габриэль стал носителем змея, и пойдут слухи. Ведь о змеях — дарах фамильярников мало кто слышал, а если и слышали, то носителей таких змей называли богохульниками. Слухи могут навредить отцу.
«У жрецов тоже есть змеи, и ничего, — думал Габриэль, наблюдая, как Чак снова играет с мочалкой. — Мой змей не похож на змеев тёмных и светлых змеев жрецов, в нём словно сочетаются обе стороны».
С рождения зная, что будет изгнан, Габриэль привык и смирился, но ощутив шанс избежать изгнания, мысли его взбудоражились, и надежда, впервые окрылившая его сердце, не желала биться о реальность.
И только одна мысль отрезвляла: «У меня всё ещё нет своего дара. И если я не уйду в изгнание, там, где я нахожусь, будут происходить природные катаклизмы. А если я исцелю отца и покину его, Чак исчезнет навсегда».
Катаклизмы начинались после шестнадцатилетия, если изгнанник задерживался в одном месте более двух недель. Габриэль уже представлял, как каждую неделю он будет выезжать из города и какое-то время жить у дедушки, а потом возвращаться и продолжать учебу. Если он будет прилежным студентом, а он им будет, верховные волшебники позволят ему учиться с перерывами. Без выходных и каникул.
Соблазн сил был очень велик. Почти как в той книге из Чёрной Кобры.
Габриэль вздохнул, глядя на змея. Затем принялся вытираться полотенцем с фамильным гербом. Змей прицепился пастью к углу полотенца и качался.
Габриэль оделся и вышел в коридор. Волосы были влажными и тяжёлыми, а шаги бесшумными. Чак остался в комнате. С первого этажа донеслось пьяное и фальшивое напевание Хорькинса. Габриэль шёл в полутьме и остановился у закрытой двери. Прислушался. Тихо. Тогда он приоткрыл дверь и заглянул в щёлку, впуская комнату серебряный свет. Он рассчитывал увидеть отца за столом, но его там не было. Он лежал в постели.
Спит?
Габриэль вошёл и тихо прикрыл за собой дверь. На всякий случай сдвинул щеколду и бесшумно залез на кровать, остановился на четвереньках в нелепой позе и прислушался к тишине. Раймон не спал и даже не дремал, но тишина была такой напряжённой, что можно было услышать, как с тихим звоном осыпаются на пол осколки сердца.
Раймон лежал на спине на приподнятой подушке — лекари ему запрещали спать без неё. Лекари ему много чего запрещали, но Раймон нарушал всё, кроме правильного положения подушки для сна. Как будто это могло помочь его в состоянии.
Глаза привыкли к темноте, и Габриэль мог разглядеть очертания его носа и скул, его открытые моргающие глаза, которые едва-едва отражали свет фонаря за окном. Кислородная маска висела на спинке кровати, значит, он использовал аппарат, значит, чувствовал себя плохо. Ощущая свою причастность к его состоянию, Габриэль лёг рядом, уткнулся носом в его шею и зажмурился.
Мокрый, как мышь. С холодным-холодным носом.
— Где ты был?
Габриэлю удавалось слышать, как отец ругается. С Хорькинсом, советниками, как кричит на них, а после срывается на кашель. Он посылал в такие далёкие края, о существовании которых никто знать не знал, рвал документы, швырял в лица обрывки, вдребезги разбивал чайные чашки, а взгляд его, леденящий, страшный, отпугивал всё живое. Старый кот Тины Ло убегал во двор, птицы, облюбовавшие кормушку возле окна, разлетались, прислуга пряталась по комнатам, Габриэль зажимал уши, прятался под столом и молился.
