Под звуки фанфар мы подошли к алтарю, заняв место напротив жреца. Вот еще одно наблюдение, которое скрывалось от меня до недавнего времени: местное верование. Люди в этой империи, как таковой, не имели никакую веру, если убрать за скобки первого императора. Но это скорее было не верование, а культ личности, которое почти переросло во что-то чему поклоняются. Здесь люди, имея подобные способности, как в созидании магии, апеллировали другими ипостасями: они возвышали силу. Зачем молиться кому-то, когда могущество есть в тебе? То-то и оно. Исключение, как и во всяком правиле, был юг. Здесь в качестве рудимента сохранилось некое подобие почитание Эгира, божества моря. Длинные волосы, пышная борода и такие же брови, с которых стекала вода, цвета переливающегося на солнце моря. Архаизм, который сохранился в диффузии веков, когда еще не было магии, и дошедший до нынешних времен. Поэтому сегодня, чтя традиции, молодожены скрепляли свой союз пред его ликом. Жрец, произнося церемониальную речь, протянул нам кувшин с морской водой. Сначала отпил я, делая мелкий глоток, который прожигал мне все внутри. Затем то же самое за мной повторила Виктория, немного поморщившись. Надеюсь, мы не подхватим какую-нибудь заразу или несварение. После этого мы произнесли клятвы верности, жрец внес последнюю свою лепту и зал взорвался овациями поздравления. С этого момента мы стали едины.
Я еще раз бросил взгляд на уже мою жену и уловил в ней какое-то странное мелькание. Оно возникает в человеке в моменты, когда ты переступаешь пороги жизни. Когда ты знаешь, что ступил в новый виток судьбы, но еще не осознаешь, что от него ждать. Наверное, увидев в ней это, я словно сам взглянул в зеркало. В голове сразу же пронеслись закономерные вопросы: а полюбим ли мы друг друга? Останется ли наш брак расчётом или в нем вспыхнет любовь, метаморфозой затем в привязанность? И чего хочу я? Очевидно, если все возникло по принуждению, то это не значит, что нельзя затем сделать волею. Ко мне снизошло решенье, что я приложу всего себя для того, чтобы этот брак был живым. Да, именно живым.
Мы покинули место у алтаря и проследовали к столу, как и гости вокруг. Едва наши мягкости коснулись дуба стульев, церемониймейстер подал знак, и в зал ворвалась армада слуг во всем пестром, будто бы мы находились на карнавале, неся в руках различные блюда. Блюда морские, блюда мясные, блюда изысканные, блюда простые. Началось все с холодных закусок: копченья, соленья, заливное, икра красная, икра черная, икра овощная. Закончив с разминкой, перешли к основному забегу — жареное мясо: мясо лебедей, мясо павлинов, мясо быков, мясо баранье. И, было бы неправильно не упомянуть рыбу, находясь в объятиях моря: осётр, стерлядь, щука, сом, белуга — все это вареное, жареное, тушёное, запеченное в специях и томленное под различными соусами. Затем повара начали и вовсе изощрятся в блюдах: многоуровневые торты в виде животных и птиц, украшенные фруктами и орехами, помазанные мёдом. Запивали все это не менее плодовито: вина для тех, кто хочет вычурности, и медовухи для тех, кто хочет уйти в мир без забот, и на утро не помнить, что с ними было накануне вечером.
Само собой, какое празднество в купе с алкоголем пройдет без эксцессов.
— Ты мерзавец, трус и подлец, — кричал один из юношей другому с хмельными глазами. — Я вызываю тебя на дуэль.
— Плевать. Можешь ждать, сколько хочешь — я не явлюсь, — отвечал другой, делая отрыжку и вытирая рукавом подбородок, по которому стекала струя медовухи.
— Ты обязан явиться, потому я тебя вызвал. Как это понимать?
— Как хочешь — я не приду.
— Но почему?
— Потому что я мерзавец, трус и подлец.
Дальнейшие их выкрики затонули в гуще шума, поднятые мужичками, когда в зал явились танцовщицы в ярких перьях. Впрочем, на этом их конфликт быстро угас и спустя еще пару кружек хмельного они уже стали закадычными друзьями, сидя в обнимку, наперебой прося прощение, и заверяя друг друга в бесконечном уважении и любви.
Через несколько часов я почувствовал, как мой пояс начал давить, и, извинившись перед гостями, вышел наружу, чтобы облегчиться и заодно проветриться от духоты дыхания сотен людей. Какого же было моё изумление, когда я увидел, как некоторые из числа благородных ложась на специальные деревянные помосты, облегчали свои желудки, а потом как ни в чем не бывало, возвращались назад и продолжали пировать. Только сейчас ко мне пришло понимание, куда уходила вся эта приготовленная снедь. В этот момент во мне взыграло то благородное чувство, из-за которого человечество все еще не ожесточилось окончательно, и не погубила себя — сострадание. Сострадание к этим бедолагам, вынужденные трудиться до стертых рук для того, чтобы будь то сын, будь то дочь, сумели надломить кусок хлеба вечером за ужином. Как-то само собой возникло обещание самому себе, сформированное без надлежащего понимания, что я, именно я сумею разрушить эти устои и помочь брошенным, страдающим, влекущим своё жалкое существование.
— Ночь сегодня особенно лунная, — услышал я хрипловатый голос за спиной.
