— О, что это есть за люди! Герр Риттер разорвать контракт с ваш склад. О, он страшен в свой гнев, — вновь зашумел отец, но подойдя почти вплотную к кладовщику произнес. — Хорошо, мы менять план. Не надо тридцать контейнер, везите один, выбрасывать оттуда весь хлам. Герр Риттер хотеть в новый дом не железки и всякий мусор, а настоящий раритет — родовой диван и еще немного коробок всякий вещь. Оплата запишите на счет «Конкордия», братья Риттер есть её крупный акционер.
— Вот это другое дело, — вздохнул с облегчением кладовщик. — Но могут возникнуть сверхуроч…
— Три оклада, каждому, если сделать за полчаса, — перебил его отец. — Герр Риттер щедр к тем, кто умен и быстр. Вы есть похож такой человек!
Через двадцать пять минут, мой диван и вещи дяди Себастяна стояли в полупустом контейнере, а рядом на гравиплатформе лежали какие-то здоровые прямоугольные коробки со словами: «Аккуратно», «Опасно», «Не ронять».
— А это все куда? — уточнил кладовщик.
— В контейнер, который для следующий корабль. Распределите равномерно между каждый контейнер, они должны влезть, — сказал отец и отвернувшись от кладовщика подмигнул мне.
Вечером, когда мы вернулись, дядя Себастьян сначала ругался, потому что не успел погрузить до конца все свои вещи, а оплаченную им машину мы увели. Но когда он узнал, что за отправленные коробки не придется платить и они полетят по какой-то там специальной программе для тех, кто сотрудничает с «Конкордией», то успокоился и повеселел. А потом еще полуночи угощал отца вкусным жаркое и отменным пивом, пытаясь убедить его перевезти с помощью этой самой программы рояль, который достался ему от второй жены.
В общем, с диваном все получилось. И теперь на Тау-Кан, мне соорудили в роще беседку, куда и поставили мой фрегат. Я уж думал так же валяться на нем и читать книжки, но оказалось, что чипов с ними никто не захватил, да и тут Железная Ти меня всегда с легкостью могла найти и занять «важными делами». Поэтому очень быстро диван переехал в мою комнату, где мне все же удается порой поваляться, но редко. Ведь, как я и говорил, лето в первый год нашего прилета на Тау-Кан выдалось отличное. Совсем как в книгах про ту Землю, что когда-то была такой же чистой и приятной, как наш новый дом. Поэтому большую часть времени я проводил на улице, или с отцом, стараясь всячески избежать встречи с Железной Ти до ужина.
У здания космодрома было не протолкнуться. Если раньше мне казалось, что больше всего людей мне встречалось на Родео-Арене во время Большой Недели, то теперь я понял, что ошибаюсь.
Классы пассажиров делили по этажам, видимо, пытаясь как-то справиться и разбить общий поток. Но это помогало слабо. Везде стояли очереди, причем, как мне показалось, зачастую стоящие позади не знали толком куда стоят те, что впереди.
На парковке, где мы с отцом только что вышли из его старого пикапа, работали несколько сотен роботов и людей, которые отгоняли машины пассажиров.
Помню, что, когда узнал о нашем полете, то как-то заговорил с Ником про машины. Мы тогда были в лаборатории, которую его отец арендовал для обучения и каких-то экспериментов. Да, это было еще до того случая, как он умудрился её сжечь почти полностью, но после того, как там дал сбой, разработанный Ником компактный ядерный реактор.
— Когда подрасту, — сказал я тогда, погружаясь в фантазии о будущем, — то отец отдаст мне наш пикап и…
— И что ты будешь с ним делать на планете, где нет привычных дорог? — улыбнулся Ник.
— Ну, к тому времени построят, — уверенно сказал я, — наверное…
— Марти, никто не будет повезёт машины на Тау-Кан. Это экономически невыгодно. Проще построить там завод и начать собирать новые, чем тащить всю эту рухлядь отсюда.
И вот именно тогда, ни минутой раньше, ни минутой позже, я понял, что значит это самое переселение на Тау-Кан. Это не просто возможность оказаться в месте, где можно свободно дышать и не бояться отравиться, выйдя на улицу. Не просто шанс смотреть на звезды каждый вечер и плавать в реках. Но еще и отказ от того, что с собой не возьмешь.
Ни огромная яблоня, куда я частенько забирался, пока никто не видит, ни моя маленькая, но такая привычная комната, ни знакомый до каждой дырки в обшивке, дребезжащий и побитый жизнью пикап — ничего из этого не взять с собой. Я оставлю это не просто навсегда, а на всю жизнь. Кажется, именно тогда я и повзрослел. Впрочем, Ник смешал какую-то дрянь в пробирках и из них повалил синий дым, что сразу отвлекло меня странных мыслей.
— Круто! — воскликнул я. — А чего он все не заканчивается?
— Может, перепутал пропорции, — произнес Ник и попытался отыскать респиратор, который, в отличие от меня, не надел. Тем временем комнату лаборатории продолжал заполнять густой синий дым.
— Бежим отсюда, — выкрикнул Ник, кашляя — пока не…
Закончить он не успел. Его силуэт, едва заметный сквозь дым, покачнулся и рухнул на пол. Я быстро подскочил к нему, схватил за руку и попытался поднять. Поскользнулся и чуть не рухнул сам. Рука Ника безвольно, словно тряпка, упала на пол.
— Эй, Ник, ты чего?!
