Кафе смерти полностью

Он встал и поднялся на цыпочки, доставая новую бутылку из верхнего ящика. Футболка задралась, и я увидела полоску трусов, торчащую из штанов, – похоже, семейники. Голубые. Я закрыла глаза и постаралась вспомнить, как от него пахло раньше, вспомнить то, как я смотрела на застегнутый ремень его брюк, как много раз после выпуска представляла это – пустой кабинет, его стул, мои руки, оттягивающие пряжку. И снова – мама, диван, открытые глаза.

– Они все так на меня вешались, – он снова сел напротив, – и ты тоже, да?

Я кивнула, не до конца понимая чему. На кухне было душно, мне хотелось встать и открыть окно, а лучше даже вылезти из него, выйти через форточку, стать воздухом, просочиться через старую раму и раствориться. Но все было слишком тяжелым, пальцы рук, ноги, живот тянуло вниз – я подумала, что так себя чувствуют беременные мертвыми детьми.

– Ты всегда была другой, Марина, но я ведь ничего себе не позволял.

Он обошел стол и встал рядом со мной. Я снова кивнула.

– Хотя у нас разницы всего ничего. Ты теперь как я.

Он положил руку мне на плечо.

Когда все закончилось и он вернулся в комнату с салфетками в руке, я сказала:

– Мама умерла.

Летом мне было восемнадцать. Мир толкался. Кто-то задевал плечом на улице, локти утыкались в спину в стареньком дребезжащем трамвае. Маршрутка до моря подпрыгивала на лежачем полицейском, и я подпрыгивала вместе с ней, на секунду зависая в воздухе над горячим сидением с растрескавшимся дерматином, царапающим ноги.

На пляже Карина выбегала из моря и налетала на меня с объятиями – внезапно резко целовала по-птичьи клювом в макушку, я чувствовала спиной ее холодный мокрый живот. Ветер на море поднимался ниоткуда, пока я стояла на пирсе, надувал рубашку, подталкивал вперед, к темной зеленой воде. Я отвечала миру так же – двигалась рывками, смеялась резко, часто вздрагивала с чувством, будто по позвоночнику прополз маленький уж, оборачивалась – все казалось, что за спиной кто-то будет.

В поезде я вышла в туалет накрасить ногти на ногах. В маленьком мутном окошке с шумом пролетали силуэты деревьев. Вагон качнуло, я оторвала кусок серой жесткой туалетной бумаги и вытерла им синие мазки по краям большого пальца, зажав кисточку в зубах. Стоял резкий запах растворителя.

Поезд должен добраться до места завтра утром, мои соседи – двое мужчин, пахнущие воблой, и молчаливая женщина – уже спали. Я чувствовала, как внутри клокочет что-то морское, соленое, поднимается к горлу. Облизала губы – сухие. Москва выветрилась на середине пути, на двадцатиминутной остановке, когда я вышла на перрон купить мороженого. Вафельный стаканчик по краям размок и на вкус напоминал картон. Солнце просачивалось горячими волнами под кожу. От мороженого заболели зубы. Я почувствовала – был внутри большой город, пыль и асфальт, а стало солено и тесно.

– Домой? – послышалось из глубины.

Я вгляделась в темноту, по лицу женщины пробегали тени. Непонятно было, спит она или нет. Мужчина на полке напротив лежал, отвернувшись к стене, ухватившись рукой за закрытую полку-сеточку, сверху в проход свешивалась его крупная мозолистая ладонь. Я не поняла, откуда донесся вопрос, и ответила в пустоту, всему вагону сразу:

– Нет.

Четыре года назад мы уезжали отсюда быстро и молча, на следующий же день после того, как Лиза вернулась из больницы. В прошлый раз соленое и тесное море внутри так же выветрилось в поезде на середине пути, как и появилось в этот. Вместе с морем начали вспыхивать картинки.

Первая – перед остановкой с мороженым. Я стояла в тамбуре и курила. Пачку сигарет купила на вокзале. Первую пачку сигарет в жизни в ларьке на перроне я, забыв все названия, попросила красную – почему-то показалось, что будет круто вытащить ее из кармана, когда мы встретимся с Кариной, открыть, стукнуть о донышко, как в кино, так, чтобы сверху вылетела на половину длины одна сигарета.

Пока курить мне не очень нравилось, в тамбуре воняло мочой и мокрой шерстью, заходившие мужчины в белых майках смотрели на меня в упор пустыми коровьими глазами.

Я затянулась, грудная клетка дернулась, но кашель я сдержала, и вот тут – вспышка. Я смотрю на наш шкаф с вещами, в нем розовые кофты, несколько платьев, Лизина сумка в виде ракушки на тонком плетеном ремешке, которую я стащила пару месяцев назад, и все эти вещи кажутся мне маленькими, бездушными, принадлежащими какой-то кукле. За стенкой слышно, как мама быстро ходит по квартире, кому-то звонит, о чем-то договаривается. Я достаю кофту и медленно натягиваю узкие рукава, смотрю на себя в зеркало, все в пятнах и разводах. В зеркале – пустота. Мама сказала брать только то, что нужно. Я привезла с собой в Москву пустой чемодан.