Кафе смерти полностью

Она повела меня за собой. Я оглядывалась по сторонам – все знакомое и нет. Парк у вокзала несуразный, ощетинился во все стороны ветками, тропки присыпаны песком. Раньше казался большим и темным. Теперь – прореженный, маленький, бычки у лавок, бутылки, приваленные к мусорке. Брошенный велосипед у столба с тяжелой пыльной рамой и помятой корзиной. У Карины такой был дома, остался от деда, лежал во времянке, колеса спущены, руль ободран. Она шла с прямой спиной, я смотрела на полоску между ее лопатками, старалась тоже распрямиться. Она говорила легко, быстро, оглядывалась на меня, как будто поторапливая, улыбалась. Я старалась идти быстрее, споткнулась, нога проехалась по пыльной дороге, и под ногти тут же забилось что-то темное. Марина, ты совсем не изменилась, – сказала она.

– Мариша, у вас сейчас пепел упадет. – Катя кивнула на мою сигарету.

Я вздрогнула: кто-то рядом, я с кем-то рядом, в моей руке сигарета, а вокруг голые деревья и школьный забор. Еще пару секунд было жарко, как будто глазами я уже вернулась в этот декабрь, а телом еще нет.

– Катя, знаете, у меня была подруга.

Она кивнула.

Я раскатывала по нёбу слова, пытаясь сформулировать какую-то мысль, вытащить ее из себя за шелковую ниточку. Я хотела рассказать ей про Карину моего детства, в которой я могла раствориться, как сахарная вата на языке. Про Карину моей юности. Про Каринин голос в телефоне. Я молчала.

– У меня не было подруг. Только муж.

– Понятно, – сказала я, перебрав много других вариантов.

Катя улыбнулась и аккуратно потерла бычок о цементный шов между кирпичами. Наша дружба с ней строилась на том, что мы много чего могли бы друг другу сказать, но не говорили.

– Любите зиму, Мариша?

Утренний иней уже сошел, земля около черного входа лежала подмерзшими комками, морщинистые стволы деревьев как будто подсохли и сжались, в такие дни вся надежда на небо, иногда в декабре оно все же просвечивает холодным прозрачным голубым, но сегодня все было затянуто и хмуро.

– Люблю, – сказала я, но Катя уже ушла.

Я подумала о том, что зима – это про смерть. Самое стерильное время года. То, что нужно.

Мне бы хотелось вернуться в спячку. Я старалась идти быстро, чтобы согреться, от напряжения сводило спину. Пора переходить на пуховик. Зимняя ночь наступает рано и к восьми уже становится тонкой, стеклянной. Летняя, наоборот, всегда густая, наваристый бульон – открывай рот и ешь.

Я всегда боялась фильмов про космос, а именно кадров, в которых человек, скрытый белым скафандром, с оранжевыми отражениями на блестящем стекле шлема, медленно отдаляется от корабля, протягивая руки в тишине. Космос как зимняя ночь – еще один поворот и библиотека, я стала отсчитывать на каждые четыре шага: десять – шаг, шаг, шаг, шаг – девять – шаг, шаг, шаг, шаг – восемь.

– Вы же у нас уже были?

Женщина с бейджиком, кажется, поменялась. Но откуда бы она тогда меня помнила? Я кивнула. Она указала мне на открытую дверь. Стулья кругом, несколько человек уже стоят у стола с выложенным на тарелки печеньем. В руках чашки с нарисованными черепами. Я пошла сразу к ним, мне хотелось вытащить изо рта слова прямо сейчас. Вся эта история с Кариной выбила меня из спячки, за последние две недели я почти не думала о маме. Я почти не видела этот ее взгляд, когда…

Взгляд, в котором в самую последнюю секунду.

В котором мелькнуло.

Будто она передумала.

Я не видела этот взгляд уже четырнадцать дней – первые четырнадцать дней за год.

– Отличные чашки. – Я постаралась улыбнуться.

Женщины улыбнулись мне в ответ, но неуверенно.

– Да, их всегда приносят, – ответила та, что стояла ближе.

Я посмотрела на свои пальцы – подрагивают не так, как обычно, не мелкой тряской, а резкими толчками, как будто кто-то дергает за веревочку, привязанную к мышцам в руке. Под взглядом толчки стали чуть слабее, и я взяла со стола печенье.

– Почему вы здесь?

Вторая женщина что-то ответила.

Я не слушала, переводила взгляд с одной на другую и чувствовала, как толчки из пальцев переходят выше по локтю в плечо, внутрь. Я постаралась незаметно напрячь спину, чтобы остановить дрожь. Я несколько раз кивнула, она продолжила говорить – или они? Я сглотнула и сощурилась – они же одинаковые, как близнецы или даже клоны, или близнецы и есть клоны, снова посмотрела на одну и на вторую: абсолютно одинаковые носы и губы, волосок к волоску, белая нитка на футболке у одной и у второй.

– Вы, – кажется, я прервала одну из них, – вы сестры?

Женщины удивленно посмотрели на меня.

– Нет, что вы, – ответила одна и рассмеялась.

Я зажмурилась и, когда открыла глаза, увидела, что той, что стояла справа от меня, было от силы лет двадцать, а той, что слева, – за пятьдесят.

– Мне нехорошо, – сказала я.

В этот же момент женщина с бейджиком закрыла дверь и позвала всех садиться. Женщины с чашками молча смотрели на меня, та, что постарше, хотела что-то сказать и тронула меня за плечо, но передумала. Вокруг все засуетились. Кто-то подошел захватить с собой печенья.

– Я не то, – сказала я кому-то, – не то имела в виду.