Кафе смерти полностью

Мне бы хотелось не помнить главного – что Лиза осталась на перроне. Но я помнила: мама держится за поручень, одной ногой на ступеньке, одной – на платформе, как будто собирается остановить поезд. Лиза медленно отступает назад. Проводница настойчиво повторяет: женщина, вы либо сходите, либо заходите, женщина. Мама еще крепче цепляется за поручень и говорит низким голосом, почти рычит: Лиза, а ну живо иди сюда – Женщина, мы отправляемся – Лиза, кому сказала – Женщина! – Лиза! – Да что это такое! – на окне запотевает пятнышко от моего дыхания, и все начинает двигаться, в самый последний момент Лиза бросает на меня взгляд и улыбается.

Я помнила главное: что у меня есть сестра. Что зовут ее Лиза. Что она совсем на меня не похожа – ладная, тонкая, как леденец на палочке. Даже за несколько недель до родов с большим красным животом, вывернувшимся пупком и коричневой линией, расчертившей ее пополам, как пунктир, по которому нужно резать, – все равно она оставалась Лизой, пастилкой под языком, мятной жвачкой с глянцевым вкладышем.

Первые несколько месяцев в Москве мама не спала. Мы жили в однокомнатной маленькой квартирке на окраине, вместо кровати – матрас на полу, один на двоих. По ночам я лежала на нем с закрытыми глазами, слушая, как мама дышит – неглубоко, не спит.

А потом все прекратилось. Она перестала говорить про Лизу. Мне даже казалось, что она специально исключила из своей речи все слова, которые содержат похожие звуки – ли-ца, об-ли-зать, за-лив-ка, у-во-лить-ся. И начала спать.

Научилась покупать дешевые вещи, которые выглядели дорого. Водила меня на рынок, где сама послушно вставала на картонку и мерила брюки, всегда брюки, никогда не джинсы. Она устроилась на работу, сначала секретаршей, потом, сходив на курсы, бухгалтером. Я перешла в десятый, а потом в одиннадцатый класс новой школы. Мама начала готовить меня к поступлению в университет так, как будто это могло отменить все, что произошло. Московский университет, Марина, человеком будешь, – говорила она, а я соглашалась, потому что чувствовала себя никем, пустотой, или скорее пустой, полой, как сгнившее и высохшее дерево, сохранившее разве что кору, мне бы стать не человеком даже, а хоть муравьем, одним из стайки, ползущей по ночам по стене нашей ванной комнаты.

Мы шли через парк, вокруг бегали дети, пара женщин прогуливались с колясками, я смотрела на свои ноги: синий лак скололся, пальцы в пыли. Мальчик спереди что-то крикнул и обернулся на нас – на секунду мне показалось, что это один из моих одноклассников, как его, Витя?

Я, кажется, первый раз подумала о том, что если для меня все, что здесь есть, заснуло, отлетело сухим свернувшимся листом, то для тех, кто остался тут, – оно живое. Люди здесь меня знают. Они меня знают.

Я зажмурилась и снова открыла глаза, Карина обернулась и улыбнулась мне. Моим одноклассникам уже тоже всем по восемнадцать. Мальчик с силой пнул мяч в нашу сторону, Карина выставила вперед ногу и поймала его.

Она отвела меня в дом чьих-то родственников – в противоположной от моего бывшего дома части города. Что за родственники? Я ведь помню: была только ее мама, красивая и легко начинающая смеяться, как одуванчик, разлетающийся от самого маленького ветра. На мой вопрос она что-то сказала себе под нос и тряхнула головой. Я засмотрелась на ее взметнувшиеся волосы – и почти почувствовала на своей раскрытой ладони, убранной за спину, их мягкое прикосновение.

Когда Карина ушла, я оглядела комнату: темное дерево, бугристое зеркало, в углу на потолке паутина. Я легла на кровать прямо в босоножках, подтянула колени к подбородку. В комнате было душно, но мне захотелось чем-то накрыться. В голове что-то гулко ворочалось, мне не хотелось разбираться что. Я закрыла глаза, и перед тем, как заснуть вместе со мной, это гулкое шевельнулось еще и еще и собралось в вопрос, почему-то заданный голосом Славочки: зачем ты сюда приехала, Мариша?

Мне показалось, что я дома, что мама включила чайник. Глаза сухие, моргать неприятно. Я встала и подошла к окну. На улице небо уже начинало просвечивать голубым. Сколько я спала? В голове медленно перекатывалось, перетекало что-то горячее и тяжелое. Шум чайника доносился с улицы, я накинула кофту и вышла во двор.

Земля под окном была влажной. Пахло сыростью. Из шланга, тянущегося из-за угла, слабо лилась вода. Я присела на корточки и намочила руки – холодная, почти даже ледяная. На углу дома шланг треснул, вода вытекала лужицей на асфальт. Я прошла еще немного. Шланг заворачивал в открытую дверь соседнего дома. Странно.