Кафе смерти полностью

Я подняла глаза – сидящая у двери женщина смотрела прямо на меня. Я замерла. Всмотрелась в нее внимательно – показалось. Глаза женщины были закрыты, она прислонилась к стене и, кажется, дремала. Растрепанные волосы торчат из-под спущенного платка, узкие губы то ли неровно накрашены, то ли просто в ночной тени. Рот приоткрыт. Ее лицо показалось мне знакомым, и я подошла чуть ближе. Стало слышно ее тихое сопение на вдохе. И на выдохе. На вдохе… женщина взмахнула рукой. Я отпрыгнула назад. Замерла. Спит. Проходя мимо шланга под моим окном, я заметила, что напор воды стал еще меньше.

Дома я сняла обувь и залезла под одеяло, под журчание я снова уснула. Быстро, не заметив как. Мягко провалилась в сны, в которых ехала в поезде, а за окном пролетало море, пролетали птицы, и я почему-то знала, что если поднять нижнюю полку, то там, где обычно лежат сумки, тоже будет плескаться соленое и зеленое.

И знала точно, что там ему тесно.

Карина показалась мне такой же, какой я ее помнила, и одновременно совсем другой. Я смотрела на нее, пока она потягивала сок, медленно, сжимая край трубочки зубами. Залезшие в фонтан дети смеялись, и смех их походил на крики маленьких веселых птичек; я вглядывалась в нее, как в доказательство теоремы, которое расписывал на большой зеленой доске седой профессор, ведущий у нас вышмат. Мне казалось, что я вот-вот что-то пойму, стоит только соединить одну деталь с другой, провести пунктирную линию от уголка ее правого глаза через солнечный блик на полу к локтю, лежащему на столе.

По вечерам, включая старенький телевизор и посматривая на свое расплывающееся отражение в зеркале, я напоминала себе: Марина, ты выросла, ты живешь в большом городе, по вторникам ты встаешь в семь утра, чтобы успеть на первую пару, у тебя стопка учебников у кровати, тебе говорят, что ты умная, Марина. Но утром, сидя с ней на пластиковых дешевых стульях кафе у моря, я снова становилась тринадцатилетней.

Она проводила со мной первую половину дня. Мы ходили на море, расстилали полотенца на песок, ложились животами вниз, повернув друг к другу головы, и разговаривали. У меня затекала шея, но двигаться не хотелось – так ее будет не видно. Карина доставала из сумки книгу – книги менялись, и, переворачивая последнюю страницу, она всегда говорила: прочитай обязательно, мне так хочется с тобой ее обсудить. И я читала, как раньше. На страницах оставались влажные пятна от наших мокрых пальцев. На вкладышах, приклеенных на обложку с обратной стороны, были списки тех, кто брал книги до нас. Я смотрела на фамилии и думала: хорошо бы заменить их на список мест, в которых эти книги читались: дальний городской пляж / боковое место в поезде / кресло в доме около рынка.

В полдень она собиралась, вытряхивала песок из шлепанец и убегала. Говорила, что подрабатывает по очереди у нескольких знакомых. Мои вопросы – где, у кого, что она делает? – растворялись в ее взгляде, который тут же становился отсутствующим, упирался в фонтан, море, стены соседних зданий, проходящих мимо собак.

– Да так, сижу с детьми и убираюсь.

– Давай я с тобой пойду?

– Нет, ты тут отдыхаешь, ты туристка. – И уходя, она легонько целовала меня в макушку.

Это был тот единственный момент, в который я чувствовала – она здесь, та Карина, которую я помню, кучерявая, с пятнами от крапивы на лодыжках, так похожая на меня, что мамины знакомые вслед за ней называют нас: Маринка-Каринка, Каринка-Маринка.

Я много рассказывала ей про себя – про старшие классы, в которых крутыми считались те, кто ходил пить за гаражи, про нашу с мамой маленькую квартирку, про первый курс. Как бы между делом я описала ей Славочку и все ждала, что она почувствует, задаст больше вопросов про него – но она не задала. Зато накинулась на меня с расспросами про Лизу. Я начала рассказывать ей про перрон.

– Это я знаю. – Она прервала меня на середине. – И что дальше?

– Ничего, мы уехали.

Мы шли по парку в тени. Где-то вдалеке ухали птицы, в детстве мне говорили, что это совы.

– Ну а дальше что? Она тебе писала? Ты пыталась ее найти?

– Нет. – Я споткнулась о корень, торчащий из земли. – Я ждала, что напишет. Но куда? Она же не знает, где мы живем.

– Мы думали, что она попробует вас найти.

– А мы про нее не думали. – Мне захотелось так сказать. – Не думали.

Захотелось соврать. Захотелось, чтобы Лиза прямо сейчас стояла за деревом – вот хоть за этим – и слышала, что я говорю. Что никто про нее не думал каждый день на протяжении этих четырех лет. Я представила себе ее лицо, уголки губ идут вниз, будто кто-то за них тянет, глаза блестят, как тогда в больнице. Проходя мимо большого старого дуба, я специально отвернулась.