Кафе смерти полностью

Лиза отпустила мою руку и вся обмякла, телом, лицом, опустилась на подушку так, как будто хотела сквозь нее просочиться, под больничную кровать и дальше – сквозь пол, на подземный этаж, через бетон – ниже, еще ниже. Помню, я смотрела на женщину в синем халате и думала о том, что у нее не только мешки под глазами похожи на мидии, но и сама она такая же – оплывшая, круглая, маленькая, жирные волосы, тонкие брови, маленькие черные глазки. Это как, – спросила Лиза, голос донесся как будто не из нее, а откуда-то с пола, – она же кричала. Женщина-мидия подошла ближе: показалось. Она поправила серую тонкую подушку: тебя же порезали всю, хорошо хоть сама живая осталась. Забудь, детка, родишь еще потом, когда время придет.

– Нет, – я покачала головой. – Вы что, мне только восемнадцать.

Женщина хмыкнула:

– Поди какая.

Карина тихонько пискнула. Я шлепнула ее по плечу и прижала палец к губам. Мы сидели в темном коридоре на корточках, чтобы через полупрозрачную дверь на кухне не было видно наших силуэтов. Каринины глаза блеснули. На кухне моя мама разговаривала с ее. Мы не хотели подслушивать, собирались только доползти до Карининого пальто в коридоре, потому что в кармане тянучки.

Жалко их все-таки, – донеслось с кухни. – Кого, Оксаночку-то тебе жалко? Карина подползла ко мне ближе.

Моей маме нравилась Оксаночка, маленькая красивая женщина с круглым личиком. Когда она заходила за Кириллом в школу, я могла со спины принять ее за десятиклассницу. Иногда мама звала ее к нам на чай. Разговоры тогда стояли на кухне тихие, мягкие, как ее маленькие ручки, которые она постоянно грела о бока чашки с чаем, даже летом. Чай она любила пить с барбариской во рту. Говорила: вприкуску, как бабка моя, – и смеялась. Лицо у нее становилось еще круглее, когда, зажав конфетку между зубами, она вытягивала губы, чтобы сделать глоток.

Да не Оксаночку, а… – Имя утонуло в шуме воды из-под крана. – Представляешь, единственный в мире мужик после развода сына не бросил. Снова включилась вода. А Кирилл-то и знать его не хочет. Снова включилась вода, а потом зашумел чайник. И сквозь чайник пробился голос Карининой мамы: им бы встретиться разок без Оксаночки твоей.

Половицы подо мной скрипнули, и я замерла. Но на кухне не услышали. Я щелкнула в воздухе пальцами и проговорила одними губами: и-д-е-ш-ь? – Карина посмотрела в сторону входной двери и ответила мне так же: т-я-н-у-ч-к-и. Я закатила глаза и поползла обратно.

В комнате мы сели друг напротив друга на Лизиной кровати – она ночевала у одноклассницы – и выкинули добычу на одеяло: три тянучки, пуговица и несколько бумажных катышков.

– Ты ведь тоже это услышала? – Карина зашуршала фантиком.

– Ага.

– И чего мы будем делать?

– В смысле?

– В-смысле-е, – протянула она тоненьким голосом и отдала мне вторую конфету. – Надо их свести.

– Кого? – Тянучка моментально застряла в зубах, и я попробовала выковырять ее языком. Неудобно.

– Кого, кого, Кирилла и Графа.

– Но… как? – Я хотела спросить зачем, но если Карина что-то решила, то о причинах ее спрашивать бесполезно.

Тянучка наконец выковырялась. В коридоре послышался скрип, и голоса стали громче. Я тут же прыгнула на соседнюю кровать. Пуговица полетела вниз.

Кто-то открыл дверь в нашу комнату – по полу протянулась узкая полоска света. Во рту было приторно-сладко, почти даже кисло в основании языка.

На следующий день я все поняла, как только проснулась. Теперь она не успокоится, пока все не устроит. Карина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Я вздохнула:

– Ну, рассказывай.

Она моргнула, но не отвела взгляд от потолка. Я вытащила из-под головы подушку и кинула в нее.

– Рассказывай давай!

– Граф по вечерам ходит на пирс. – Я кивнула, и она продолжила: – Мы приведем туда Кирилла.

Я снова кивнула. План простой, только Кирилл с нами никуда не пойдет.

– Мы скажем, что Лиза его поцелует. – Она наконец вылезла из-под одеяла и посмотрела на меня. – Или ты. – И в меня полетела обратно моя подушка.

В школу шли длинным маршрутом, Карина рассуждала, когда нужно ловить Кирилла, до физкультуры или после. Я смотрела себе под ноги – камушки, окурки, втоптанные в асфальт темные пятна жвачек.

– Карин. – Я тронула ее за рукав. – Слушай… я просто еще не…

– Что?

– Ну, не целовалась еще ни с кем.

– И чего? Я знаю. – Она остановилась.

– Откуда?

– Ты все мне рассказываешь, дуреха. – Улыбнулась. – А мы и не будем, это только, чтобы его заманить.

Я смотрела на ее губы – розовые.

– У тебя губы шелушатся.

– Это потому, что растут. – Она рассмеялась.

Я попыталась вспомнить, как выглядят губы Кирилла.