Кафе смерти полностью

Через открытую дверь в подсобку с моего места у витрины было видно: Граф медленно нажимает на клавиши и по-старчески всматривается в экран. На очках синие блики от монитора. Я оторвала зубами еще один кусок скотча и налепила на оставшийся угол плаката. На выходных вместе с библиотеками мы должны участвовать в акции «Читаем Пушкина» – Граф сказал, надо готовиться к школьникам. Весь день мы меняли выкладку, доставали тетради и все, что могло подойти под летние списки для чтения.

Я закрепила плакат и снова посмотрела в сторону подсобки. Перед глазами всплыла очередная картинка, с каждым днем здесь моих воспоминаний становилось все больше, как я от них ни отмахивалась: порыв холодного ветра пробегает по моим волосам, я смотрю, как Карина целует Кирилла, по-взрослому, красиво, его рука спускается по ее талии вниз – откуда хоть он знал, что нужно именно так? Она отталкивает его в последний момент, смеется – на фоне ветра и моря, громко, счастливо – и кричит, показывая на пирс: вон туда иди, он там, иди давай! Поговорите! Нам потом, конечно, влетело от родителей. Сидели на Карининой кухне, смотрели в пол, пока ее мама перекрикивала шум чайника: куда понесло-то вас, ваше-то какое дело? Карина защищалась: мы как лучше хотели! Он же его папа! А я слушала чайник, который гулко шипел, как вчера море.

Здесь моя память работает по-новому.

Раньше картинки из прошлого всегда рифмовались с настоящим, я разрешала им быть и считала, что все контролирую. Оленька дышит на меня сладкой жвачкой, пока я смотрю ее конспект, – и я вспоминаю холодный квас из пузатой желтой бочки с краном, который наливает мамина подруга тетя Галя. Славочка кладет мне руку на плечо и подушечкой пальца задевает шею – мне семь, я лежу на воде, смотрю на солнце и чувствую, что даже оно соленое. Девять вечера, я высматриваю маму из окна во дворе – девять вечера, я выглядываю в щелку между занавесками, наблюдая за Кириллом и Лизой у двери. Сейчас воспоминания появляются ниоткуда, разлетаются в разные стороны, свеженькие, чистенькие, и я смотрю на них как в первый раз.

– Марин. – Граф тронул меня за плечо.

Я вздрогнула. Вокруг магазин, левый угол плаката отошел от стенки и повис вместе со скотчем. Граф постарел, но не так, как мне показалось в самом начале. Вблизи видно – просто устал.

– Марин. – Он как будто замешкался. – Ты когда обратно?

– В Москву?

Он кивнул. Я оторвала еще кусок скотча – побольше.

– Через пару недель, я тут на все лето.

Он еще помолчал. Я пригладила скотч.

– А Лиза-то где?

– Не знаю.

– Она, ну, – он присел на стоявший рядом табурет, – не спрашивала ничего?

– Про что?

– Ну, про то, что тут. – Он посмотрел по сторонам и еще раз повторил: – Тут это.

– Нет. – Я посмотрела на него. – От нее четыре года уже никаких новостей.

Граф пожевал губы, встал, кряхтя, и пошел в сторону подсобки. Мне стало его жаль, а потом сразу же – жаль себя.

– Марин, – он обернулся, – а Карина-то чего?

– Ничего.

– Слушай, – он посмотрел по сторонам и взял несколько книг с верха стопки на столе, – отнеси ей? Знаешь, где она живет сейчас?

Он написал мне адрес на листочке. Я прочитала его несколько раз – кажется, знакомый.

– Иди прямо сейчас. – Граф махнул рукой и отвернулся. – Иди давай.

Шла в сумерках, по дороге то ли что-то вспоминалось, то ли просто одно вело за собой другое, каждый куст – портал во все кусты, каждая колонка – во все жаркие августовские дни, когда можно добежать, нажать на ручку, подставить ладонь под холодную воду.

Дом стоял в конце улицы без фонарей – в детстве она мне нравилась. Ночью не видно ничего, как будто идешь по дну океана, я закрывала глаза и открывала снова – темнота не менялась. Потом здесь нашли тело женщины, в газете написали, что она была пьяна, упала и разбила голову, но мама не верила, говорила на кухне: что, и разделась сама тоже по пьяни перед тем, как упасть? После этого мы даже подписывали какие-то бумажки за то, чтобы поставить фонарь, – его поставили, но кто-то разбил лампу уже через неделю. С тех пор я была на этой улице только раз, когда мы с Кариной взялись за руки и пробежали ее на спор всю сквозь темноту.

Большой деревянный дом, выкрашенный в зеленый. Свет в окнах. Где-то внутри двора залаяла собака – и тут же замолчала. В пыли внизу под воротами показался ее нос. Я знала этот дом, хотя никогда не была внутри, – кажется, здесь жили родственники кого-то из моих или Лизиных одноклассников. Становилось прохладно. Я позвонила. Собачий нос дернулся и исчез. Я услышала, как открывается дверь и чей-то голос говорит: сейчас посмотрим, кто это к нам пришел так поздно. А ну-ка, сейчас посмотрим. Может, это папа? Похоже на Карину. Щелкнул замок, и дверь открылась.