Кафе смерти полностью

Она стояла в желтом свете дворового фонаря в растянутой футболке и больших спортивных штанах. В открытую дверь выглянуло и тут же спряталось маленькое детское личико – я даже не успела понять, мальчик это был или девочка. Я достала из сумки книги Графа.

– Это что? – Она потянула вниз футболку, но я успела заметить пятно на штанах, которое она пыталась скрыть.

– Граф сказал передать. А ты что тут?

– Я?

Мы так и стояли друг напротив друга. Я поймала ее взгляд и подвинулась вперед, думая зайти во двор, но Карина осталась на месте.

– Ты, – и тут я поняла, – это те дети, с которыми ты сидишь?

– Что? – Карина нахмурилась и тут же улыбнулась. – А, да, это те! Дети.

– Познакомишь? Чей это дом?

– Да. – Карина оглянулась в сторону двери. – Нет, не сейчас. Давай потом, давай завтра?

Дверь открылась, и оттуда снова вылезла мордашка.

– Когда папа придет? Это не папа?

Карина еще раз обернулась.

– Скоро! – Она махнула рукой. – Иди в дом давай.

– Слушай, я завтра все тебе расскажу. – Карина снова повернулась ко мне. – Я ее приведу, возьму с собой.

– Куда?

– На пляж приведу с тобой познакомиться, а сейчас ты иди, домой иди. – Она потянулась к ручке двери. – Завтра приведу, подожди только чуть-чуть.

Я медленно шла обратно и все пыталась вернуть себя к нелепому ее пятну на штанах и к закрытой двери, но вместо этого в густой почти ночной темноте я вспоминала, как мы сидим на дереве, большом каштане; рвем кашку, чтобы вытаскивать по одному из сердцевины туго свернутые лепестки и надкусывать их, чувствуя на языке сладкий сок; как лезем ночью через забор заброшенного парка аттракционов и засыпаем в старой треснувшей ракушке на колесах; как потеет ее ладошка в моей руке, когда мы бежим через черную улицу без фонарей.

– Марина. – Кто-то тронул меня за руку, и я вздрогнула.

Кирилл.

Слушай – его пальцы сжали мой локоть. Я с удивлением подумала, что он выглядит как мужчина, большой, широкоплечий, только в подбородке сквозь щетину проглядывало что-то еще детское, мягкое. Стоило мне его увидеть, я сразу вспомнила – это же дом его бабки, мы в нем были раз перед отъездом, Лиза еще лежала в больнице, мама оставила меня у двери на улице, а сама пошла внутрь. Кажется, я спросила его что-то про ребенка в доме. А может, про погоду. А может, просто молча смотрела на него.

Марина. Он положил руки мне на плечи. От него пахнуло пивом. Она моя. Ты ее не заберешь. Кирилл говорил тихо, низким голосом, от которого что-то заворочалось у меня в животе. Поняла меня? Кивнула. Ты – ее – не – заберешь. Снова кивнула. Кого?

Я представила, как становлюсь большой птицей, как у меня из спины вырастают перья, одно за одним, как лепестки кашки, сочатся таким же сладким соком, – представила, как становлюсь то ли финистом-ясным-соколом, то ли большой рыжегрудой зарянкой, как бережно хватаю мою Карину когтями и несу, – и я побежала сквозь темноту улицы без фонарей. Одна.

Наутро я сидела в поезде. И когда за окном медленно поплыл перрон, кто-то снова произнес мое имя, я вздрогнула и соседка по плацкарту посмотрела на меня мутными рыбьими глазами.

За окном небо расплылось яичным белком. Ри сидела с прямой спиной и представляла, как подожмет под себя ноги, опустит голову на подушку, закроет глаза. Но не поджала, не опустила, не закрыла. В такие моменты казалось, будто кто-то за ней наблюдает, глаз, два, четыре, шесть вылуплялись из стены с пузырями на обоях, распахивались и смотрели прямо перед собой. Начали перестукивать колеса, сначала далеко, потом ближе, чаще, зашумел ветер, проехался по пыльным бокам поезда, звук гудка растянулся во времени, раздробился, зазвенел, закричали тормоза, поезд останавливался медленно, как большое разогнавшееся животное. И после наступала тишина.

Ри встала с кровати и подошла к окну, за ночь снег подтаял, во дворе темнели землистые прогалины. Она пыталась вернуть себя к мыслям, но получалось плохо, каждая застревала на середине и уплывала в остатки белого на улице. Надо было сказать совсем другое, она – собиралась – сказать – другое.

Она не моя мать.

Хотя бы так. Ри попыталась назвать ее вслух по имени – Карина не моя. Ка-ри-на. Получилось отстраненно, как будто совсем про кого-то другого. Мама не моя. Тоже не то. Ма-ма. Не – моя.

Они сидели друг напротив друга на кухне, желтым моргала лампочка, а в окне дома напротив включился рассеянный фиолетовый свет. И в этот же момент внутри Ри свет выключился, внутренний поезд затормозил и выплюнул: Мы с ней поссорились.

– Сильно? – спросила Марина.

Не то, не то, не то – отстукивало внутри, а вдруг – застучало чаще – вдруг – еще чаще – вдруг она меня не захочет? – и затихло.

– Очень. – Ри вспомнила, как вытащила конверт и выкрикнула подчеркнутое в письме ей в лицо.