Кафе смерти полностью

Классная руководительница. Или она вела краеведение? Запомнилась только интонация, с которой она произнесла это слишком.

Мама засмеялась, и в этот момент засвистел на плите чайник, тоненько и тоже весело.

– Ты же знаешь все, я тебе сто раз рассказывала.

– Да, – она подумала и добавила, – кажется. А как ты училась?

– Я сидела на уроках, пока живота еще не слишком было видно. А потом уехала за город и остаток была на заочном.

– А во сколько обычно это происходит?

– Дети?

Ри кивнула.

– Всегда по-разному.

– То есть вот так, как ты, – тоже нормально?

– Ну, не очень. Но вообще нормально. – Она отвернулась, чтобы залить пакетик с чаем кипятком. – Но я рада, что все так получилось. Ты же знаешь это?

Ри кивнула еще раз, в ее спину.

Маму всегда было видно. Вот она стоит с другими родителями на школьном дворе. Первое сентября, на Ри голубая водолазка, под которой чешется шея. Первый год средней школы. Она разглядывает новую классную руководительницу, про которую трудовик сказал: только из университета цыпа – и обвел ее взглядом сверху вниз, как облизал. На маму он смотрел так же. Ри закрыла лицо длинными белыми гвоздиками. Представила: смотрел бы на маму так трудовик, если бы рядом был Кирилл? Куриная кожа, куркума, мужские пальцы, шлепки, желтый свет поезда.

Это не был первый раз, когда она его увидела.

Он стоял чуть в стороне от толпы родителей, у самого края площадки перед школой, – кажется, в пальто. Кажется, даже в шапке. Странно, тепло же. Ри поправила ворот водолазки, шея зачесалась еще сильнее. Она посмотрела на маму – та что-то оживленно рассказывала маленькой женщине с мелкими белыми кудряшками. Мама Сони – левый ряд, вторая парта, выше всех мальчиков на голову и шире на две, пишет в тетради пятью ручками разного цвета, каждая со своим запахом. Подул ветер, зашевелились кудряшки Сониной мамы, до Ри донесся запах сырников. Трудовик все так же смотрел на новую классную, почти не моргая, медленно пережевывая что-то из промасленного кулька. Отец поправил шапку. Тепло же – Ри знала, чем все кончится, но все равно начала быстро пробираться через толпу белых кружев, цветов и сырников; силуэт у края площадки виднелся за спинами, Ри наконец растолкала последних, пороть их надо – донеслось до нее, но она уже вырвалась. Вдохнула – площадка перед школой заканчивалась трещиной в асфальте, через которую проросла трава и несколько оставшихся с лета понурых одуванчиков. Больше ничего не было. И никого.

Сквозь шум поезда Ри услышала тонкий, как свисток чайника, голос: учат в школе, учат в школе, учат в школе.

– Так, и что дальше?

– Да ничего. – Стенки бумажного стаканчика размокли, и чай на вкус стал напоминать переваренную гречку.

Ага, – покивала гримерша и тоже отпила из своего стаканчика. – Не чай, а ссанина! – Ри улыбнулась.

– Да я не знаю, – она посмотрела в окно, – я как-то все по-другому себе представляла, но мне тут нравится.

– Скоро Новый год.

– Мы с ма… – Ри запнулась, – дома на Новый год ходили на пляж. Иногда даже немного снега было.

– А море замерзает вообще?

– Наше не замерзало ни разу. Снег еще, знаешь, не мешается с песком, как тут с грязью. Он ложится сверху и замерзает корочками.

– Корочками. – Гримерша окунула палец в чай и внимательно посмотрела внутрь стаканчика. – Мне Новый год не с кем праздновать.

Они вышли из кафе, снега не прибавилось. Лужи густые, как море в сезон медуз. Собранные аккуратно кашляющими дворниками островки серого мокрого снега по краям дороги. Мокрые машины, столбы, стены домов пытаются согреться своим же дыханием, но от этого только покрываются холодными каплями, которые медленно сползают и за ночь застывают тонкими бороздками.

Гримерша – Настя, Настя, Ри никак не могла привыкнуть звать ее по имени – говорила что-то в большой черный шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи так, что непонятно, где голова, а где плечи. Что-то про семью, кажется в Тобольске, про номера, которые вечно вне зоны доступа, про яблочный кисель, салют на Ленина, сбежавшую собаку с человеческим именем Наташа – Ри выхватывала обрывки, кивала, шла вперед под этот тихий говор. Вспомнила мамину историю про бабу Нино. Мамину зарянку и… что-то выпорхнуло из куста, маленькое, живое, перелетело через дорогу и уселось на спинку мокрой лавочки.

– Свиристель. – Гримерша приподняла подбородок, чтобы говорить не в шарф. – Знаешь историю про пьяных свиристелей?

– Знаю, – соврала.

Слушать историю не хотелось. Птичка зашевелилась, стала похожа на шарик с хохолком. Ри подошла поближе, протянула руку, шарик дрогнул и взлетел со спинки лавочки – за ней Ри увидела вход в библиотеку. Ту самую. У входа курили несколько человек. Ри привычно отметила, что окурок потушил кто-то такого же роста, что и отец, и в том же, единственном его, зимнем пальто.

– Пойдем. – Она взяла гримершу за руку, и та послушно пошла за ней.