Кафе смерти полностью

Вместо лифта – лестница, коридор с пузырящимся линолеумом, дверь та же. Гримерша, шумно дыша, начала стаскивать с себя шарф. Ри прижала палец к губам, но она задышала еще громче и недовольнее. За дверью негромко разговаривали, Ри потянула ручку.

Три свободных стула, женщина с бейджиком, тонкий пожилой мужчина, захотелось на него подуть, чтобы увидеть, качнется ли он на стуле. Все замолчали.

– Ой, – женщина с бейджиком встала со стула, – мы уже давно начали, у нас правило пятнадцати минут.

– Хоро… – начала было гримерша, но Ри схватила ее за рукав и шагнула внутрь.

– Мы посидим просто. – Она оглянулась на стулья у стены.

– Пятнадцати минут… – еще раз повторила женщина, но уже тише.

Ри двинулась к стульям у стены, потянув за собой гримершу. Та наконец сняла шарф и теперь расстегивала куртку, ее щеки раскраснелись, на переносице появилась капелька пота. Ри улыбнулась и села.

Тонкий пожилой мужчина подвинулся и что-то сказал женщине с бейджиком. Она покачала головой. Ну хорошо, – женщина села на свой стул.

Разговор продолжился. Гримерша перестала ерзать. Ри подалась вперед и легонько подула в сторону спины пожилого мужчины. Тот качнулся.

Тогда Ри встала со стула и сказала: я хочу рассказать про птицу.

В апреле море грязное, к берегу прибивает водоросли, темно-зеленые, почти черные. Они шевелят разорванными плавниками, пока в пустоты между ними забиваются окурки и крышки от бутылок, – шевелят торжественно, победно, празднуют возвращение домой. На туристическом пляже утром мужчина в таком же темно-зеленом, почти черном рабочем костюме медленно сгребает все, что попадается ему под длинные грабли.

Утро дня рождения особенное. Можно прогулять школу и выбрать на завтрак покрытые комковатой глазурью большие и мягкие пончики. Чаще всего они с мамой шли до Поддубного и садились там на солнечную лавочку за детской площадкой. Сегодня Ри захотела поехать на косу. Утром со стороны моря тянуло чем-то сырым, мокрым, живым.

Они разулись – песок прохладный и колкий. Ри бросила на полотенце пропитавшийся маслом бумажный пакет с булками. Мужчина с граблями на другом конце пляжа остановился, выпрямился и посмотрел на них.

– Риша. – Мама привлекла ее к себе и обняла. – Пятнадцать, боже ж ты мой!

Она отстранилась.

Мама сложила ладонь козырьком и помахала мужчине.

– Ты хоть его знаешь?

– Нет. – (Мужчина медленно направился к ним.) – Но он так на нас смотрел. И с этими граблями еще…

– Он и сам как грабли.

Чем ближе подходил к ним мужчина, тем, казалось, выше он становился. Штанины он закатал почти до колен, но они все равно были в мокрых пятнах. Вышло солнце и подсветило тонкие редкие волосы на его голове.

– Я убирал пляж, – сказал он и посмотрел на маму.

– Здорово. – (Ри почувствовала, что мама крепче прижала ее к себе.)

Он принялся шарить в кармане комбинезона. Наконец вытащил что-то и протянул им. На ладони лежал темный от воды кулон в виде птицы. За крохотное крыло зацепился кусок водорослей.

– Это, – мужчина откашлялся, – вам.

Мама улыбнулась еще шире, подул ветер, и Ри почувствовала густой цветочный запах ее шампуня, смешавшийся с солью в воздухе. Одной рукой она собрала волосы, другой осторожно взяла птичку с ладони мужчины и показала Ри.

– У моей дочки сегодня день рождения. – (Ри машинально взяла птичку.)

– О. – Мужчина перевел взгляд на нее.

Когда он отошел на достаточное расстояние, Ри убрала птичку в карман и достала пончик из пакета:

– Они никогда не верят. – Изо рта выпало несколько крошек, и она смахнула их с полотенца.

– Потому что ты уже повзрослела, а я еще не постарела.

– Не, – Ри снова достала кулон, – потому что мы не похожи.

Головка серебряной птицы повернута в сторону, она закрывается крыльями, как будто прячет что-то на животе. Ри провела большим пальцем по клюву и смахнула кусочек водорослей, под ним оказалась крошечная серебряная слезинка.

– Ну хорошо, расколола, тебя подкинули, я пришла на море, а тут ты в корзинке плывешь по воде.

– А тебе же было пятнадцать, да? – спросила Ри, отвернувшись.

Ветер унес ее голос в сторону. Мама продолжила что-то говорить про аистов, корзинки и капусту. Конечно пятнадцать. Ри отмеряла этим знанием каждый год. В тринадцать они перелезли через калитку закрытого еще парка аттракционов и сели в неработающую ракушку выпить какао. За два года до. В четырнадцать мама купила все улитки с кремом, которые были в булочной на углу, и они ели их еще неделю после дня рождения. За год до. В пятнадцать – пятнадцать. Всю ночь она то проваливалась в легкую дремоту, то снова просыпалась, пока наконец не открыла глаза и не увидела, что комнату уже наполнил свет. Пятнадцать. Казалось, что-то должно произойти. Утром в полусне она подумала: сегодня я должна родить саму себя.

– Ты похожа на отца.

Ри вздрогнула. О нем было не принято говорить. Мама никогда не молчала, не отмахивалась: потом или я не помню – всегда отвечала ровным голосом, но Ри все равно знала по тому, как напрягался в такие моменты воздух, – не стоит.