Кафе смерти полностью

– Лопатой прямо? – громко прошептала гримерша. Просипела.

Ри села на стул.

– Спасибо за эту… – женщина с бейджиком огляделась, – историю. Кто-то хочет что-то сказать?

Ри смотрела прямо перед собой.

– Ты его лопатой? – снова просипела гримерша.

Ри кивнула и посмотрела на нее. Ей хотелось бы заплакать, но вместо этого она улыбнулась. А заплакала Настя.

Они шли по темной улице в сторону «Академической». Похолодало, свет на этом холоде весь истончился, замерз – протяни руку, стукни легонько по желтому ореолу вокруг фонаря, и он тут же пойдет трещинами. Ри уткнула нос в уже влажный от ее дыхания ворот куртки.

– Ты чего? – Она посмотрела на свою ладонь, которую Настя крепко сжала пальцами в мокрой перчатке.

– Ничего.

– Ладно.

– Ты не думай, я не это, – Настя повела плечами, – ну, это, но не с тобой.

– Чего?

– Да ничего, мне просто нужно кого-то за руку сейчас взять.

– Хорошо. – Ри сжала Настину ладонь. – Мне тоже.

Когда Настя спустилась в метро, Ри быстро зашагала в сторону дома, не оборачиваясь на мужскую фигуру в отцовском пальто на остановке. С Новым годом! – кривые белые буквы расплывались по витрине «Дикси». В темноте на улице несколько мужчин разворачивали у магазина растяжку с надписью «Елочный базар».

– …благодаря тебе!

Я смотрела на него сбоку, узкий прямой нос, красивая ровная линия.

– …настоящий успех…

Славочка выглядел довольным, улыбка, расслабленная рука на спинке дивана, пальцы в двух сантиметрах от плеча Наташи, первокурсницы из магистратуры. Она меня младше всего лет на пять, – подумала. При чем тут это? Его рука – это концентрированное расслабление, мне захотелось приподнять ее так, чтобы она тут же тяжело упала вниз. Он улыбнулся. Резко запахло жареным мясом. Миша принес шампуры с первой готовой порцией.

У-с-п-е-х, – я проговорила по буквам шепотом, и Славочка салютнул мне двумя пальцами, приложив их к голове. Летняя школа – мой первый ребенок. Первый рожденный, диссертация так и застряла внутри камнем. В последний вечер все преподаватели собрались в этом закутке на улице, я залезла с ногами на сваленные в углу подушки со стаканом красного вина. Я чувствовала, как очертание моего тела становится размытым, как оно растягивается в стороны, растворяется в запахе мяса и горящего дерева. Но без Славочки ничего бы не получилось, это его успех. Он знал всех, кого нужно знать, и мог говорить с ними на том языке, который они понимали.

Я придумала школу полтора года назад, месяца через три после того, как мы переспали. За это время я пыталась вставить разные глаголы в эту пустоту, которая возникала каждый раз, когда я говорила: после того, как мы (пустота). После того, как он меня (пустота), я с ним (пустота), мы (пустота), как у нас был (пустота), у него со мной (пустота). Мы переспали – вроде так говорят друг другу, рассказывают подругам. После Карины у меня не было подруг. Только Славочка.

Я вышла из его квартиры, а потом еще долго стояла внизу на лестничной клетке. Моя диссертация с его комментариями осталась в квартире. Я мялась на грязной плитке, от сквозняка дверь в коридор иногда приоткрывалась и хлопала, я вздрагивала, подходила к звонку, поднимала руку и отходила обратно. Вечером я вернулась домой, легла спать и проспала сутки. Каждый раз потом, когда я открывала текст, я чувствовала его соленые пальцы у меня во рту и странную смесь возбуждения и стыда. Я чувствовала себя собакой, просто телом, у которого твердеют соски по щелчку пальцев.

Пока однажды не решила, что с диссертацией все. Я сидела у запасного выхода на лавочке, до занятий оставалось полчаса, во дворе стягивались на перекур первокурсники, у кого-то из них я уже вела введение в методики преподавания, они здоровались со мной, проходя мимо. Я почувствовала, что меня клонит в сон, солнце стянуло с себя все облака и рассветилось на полную. Я сняла плащ. И где-то между третьим и четвертым студентом и в очередной раз взметнувшейся в воздух кучкой голубей я подумала: с диссертацией все. И тут же – разозлилась. Впервые за три месяца. Захотелось как в детстве убежать в нашу с Лизой комнату, схватить подушку и закричать в нее. Кто-то снова поздоровался со мной, и я еле удержалась, чтобы не бросить в сторону голосов свой же рюкзак. Даже рука дернулась к лямкам. Я вскочила, забежала в университет, пронеслась через несколько лестничных пролетов, оказалась у его кабинета, не думая, несколько раз кулаком стукнула в дверь и зашла. Мне хотелось, чтобы он там был, хотелось сбросить все со стола, выкинуть из окна его драгоценную статуэтку за «лучшего преподавателя», разорвать его тетради, дать ему хотя бы пощечину, но в кабинете его не было. За соседним столом сидел Миша, куратор бакалавриата, и, кажется, решал судоку.

– Вам Вячеслав Иванович нужен? – Он по-коровьи пережевывал слова, и получилось что-то вроде Чеслав-ваныч.

Я опустилась на стул и кивнула.

– Он на перекур, скро-придет. – Снова склонился над судоку.

Когда Славочка пришел, я уже почти не злилась.