Кафе смерти полностью

Но иногда: я сижу на ступенях у дома, теплый вечер, вокруг стрекочут цикады, я опоздала и уже не важно – прийти домой сейчас в мамину недовольную и разочарованную кухню или подождать еще десять минут в этом тепле. Дверь за моей спиной со скрипом открывается, кто-то садится рядом и касается меня плечом. Мы еще немного молчим, а потом Лиза говорит: Марин, я так много чего хочу, я жду, когда можно будет уехать и все это взять. Все, что я хочу. Понимаешь? Она обнимает колени и кладет на них голову, смотрит на меня снизу вверх. А я думаю, что ничего не хочу, разве что быть здесь прямо сейчас, а завтра опять пойти с Кариной на болото. Но еще у меня внутри, как на дне лесной речки, блестящим камушком перекатывается сестринское желание: пусть у нее все получится.

Поэтому, наверное, я ей ничего не сказала про Кирилла и Карину. Хотя чего говорить? Через пару дней после пирса мне уже и самой казалось, что этого не было. Лизе исполнилось шестнадцать, она говорила, что в Америке это называют сладкие шестнадцать и всем на день рождения дарят машину. Я подарила ей браслет из ракушек и бисера, который сделала сама. Мама испекла торт с вишневыми коржами и купила Лизе осенние ботинки. Лиза спала с косичкой, завернутой в пучок, и теперь ее волосы – того же цвета, что и мои, но почему-то всегда чуть ярче, чуть светлее – вились мелкими неровными завитками. Когда я ее обнимала, от волос пахло вишней. Мама сжимала Лизины руки и говорила: шестнадцать, совсем скоро, Лизуша, будешь в университете, будешь учиться, будешь потом сама учителем, не в школе, Лизуша, в университете, будешь вспоминать нас тут, – но Лиза уже оглядывалась на дверь.

Когда она вернулась домой, мы с Кариной смотрели в комнате телевизор. Лиза забежала в комнату и кинула на кровать ветку сирени. Платье прилипло к ногам, мокрые волосы в хвосте, никаких завитков. Мы купались! В комнате теперь пахло сиренью и немного морем. На спор, только я и Кирилл! Она быстро скинула платье и достала из шкафа треники.

– Лиза, ты вернулась? – донеслось с кухни.

Лиза прижала палец к губам и тут же сама крикнула: да! Сейчас приду!

Я смотрела на ее спину, руки в мурашках и мокрые волосы, и вдруг на секунду мне стало за нее страшно, как будто ее такую, без одежды и в мурашках, прямо сейчас кто-то схватит и утащит через окно.

Когда Лиза ушла в ванную, Карина ткнула меня в бок и сказала: Кирилл дурак.

Я лежала на воде, надо мной в темном небе летали чайки, как будто кто-то мелом расчерчивал темно-синюю доску школьного класса. Чайка пролетела снова, еще одна, спустилась ниже, и вода задрожала, разошлась волнами, чайка раскрыла клюв прямо передо мной: Марина, Марина, Марина, – Лиза трясла меня за плечо и шептала: Марина, Марина, Марин, проснись, – на нее падал свет из окна, и лицо казалось белым, как будто она специально намазала его белой гуашью.

– Ты чего? – Я отвернулась к стене, но Лиза принялась трясти меня еще сильнее. – Да чего тебе?

Я села. Форточка заскрипела, открывшись от ветра. Я натянула одеяло на колени. Лиза скривила губы. В детстве она постоянно кусала себя до крови за внутренние стороны щек – мама научилась определять, когда это происходит, по выражению лица. Врач говорил, что у Лизы это от стресса. Мама не верила: какой стресс, восемь лет ребенку, у нее даже оценок еще в школе нет, только печатки. Каждый раз, когда Лиза начинала растягивать и поджимать губы, мама кричала: Лиза, не ешь щеки! И мне было одновременно смешно и мерзко, Лизины щеки представлялись мне толстыми кусками докторской колбасы.

– Лиза, не ешь щеки, – прошептала я.

Чего? Лиза сфокусировалась на мне. Марин, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала.

– А утром я могу это сделать?

Нет, сейчас. Ты должна мне помочь. Она села ко мне на кровать и поморщилась, схватившись за живот.

– Я сделала кое-что глупое, – прервалась она и шумно вдохнула.

– Ты чего, у тебя болит что-то?

– Да, я тебя сейчас кое о чем попрошу, а ты пообещай, что не будешь ничего спрашивать.

– Я не знаю…

– Марина. – Лиза прервала меня шепотом, но мне показалось, что она рявкнула это прямо мне в уши, куда-то в самый центр моей головы.

В ванной она сказала мне заткнуть щель под дверью полотенцем. В свете лампочки ее лицо уже не казалось мне белым – наоборот, даже красноватым, опухшим. Как кусок ветчины, подумала я и тряхнула головой.

– Так. – Лиза закрыла крышку унитаза и села на него. – Ты обещала, да?