Кафе смерти полностью

Сартр говорил, что взгляд другого – то, что позволяет почувствовать себя познанным. Первый, кто перестанет смотреть, станет объектом, а смотрящий – останется субъектом, сохранит нетронутым свой внутренний мир. Это слишком маскулинно для меня, но мысль про взгляд как инструмент, который отправляет сообщение из одного сознания в другое, сообщение, что ты познаваем, – это мне нравится. Получается, в зуме я познать Марину не могу.

Заблюренный темный задник, темные волосы, мешки под глазами. Марина пересказывает то ли легенду, то ли сказку про то, как смерть пряталась от бога в животе у женщины.

– Чем все кончилось?

– Не помню, – говорит Марина, и часть звука съедает соседский ремонт.

– …только часть про живот, – говорит Марина.

– Моя мать умерла от рака прямой кишки два года назад, – говорит Марина.

– Я хотела обсудить эвтаназию, – говорит Марина.

Мы все тогда гуляли в своих дворах. Мой двор – новый, от «Вкусвилла» до детской площадки. Прямо перед карантином я сняла квартиру на «Эйрбнб», переехала в дом на соседней улице. Я сказала бойфренду, что хочу взять паузу, что бы это ни значило. Собрала сумку. Мы посмотрели вместе плохой фильм ужасов, я тихо плакала под сцену, в которой героине разносит голову и ее глаза неправдоподобно выскакивают из орбит и лежат потом на асфальте, привязанные к черепу красными шнурками нервов. Не переставая плакать, я пошла в туалет. Там я тоже плакала, но еще блевала. Потом закончилось время, и я ушла.

Мой новый дом покрыт строительной сеткой, потому что три года назад в нем начали капитальный ремонт. Консьержка рассказала, что через месяц после начала строители уехали и больше не возвращались. В ЖЭКе три года отвечают, что скоро все доделают. Некоторые просто прорезали в сетке прямоугольники под свои окна. У меня тоже прорезано.

Мой маршрут – вокруг дома через дорогу у аптеки, несколько медленных волнообразных тропинок вокруг детской площадки; если лавочка свободна, то я сажусь и наблюдаю за собачниками. Бахтин забрал в литературу хронотоп – то, что образуется в тексте на пересечении сгущающегося, осязаемого времени и подчиненного ему пространства. Обычно на пересечении времени и пространства находится человек, но во время карантина что-то происходит на пересечении пространства и человека. Получается, время? Люди в карантин стали медленнее. Женщина сидит на корточках у забора и что-то разглядывает; когда она уходит, я заворачиваю на свой третий круг по двору, останавливаюсь там же. Внизу между ржавыми прутьями покачивается паутина. Моя очередь. Я тоже опускаюсь и начинаю смотреть.

Во дворах меня особенно интересуют трещины. Мне нравится, как пузырится сухая синяя краска, как расходится по стене, обходя кирпичи, тонкая темная нить. Трещина подразумевает наличие двух плоскостей, одна наложена на другую, под трещиной всегда что-то есть. Думаю, если бы девушка из истории Марины прятала смерть в животе чуть дольше, он бы пошел трещинами. Я представляю, как она, молодая, темноволосая, как младшая сестра моего (бывшего?) бойфренда, разглядывает вечером в тусклом свете кожу вокруг пупка, вокруг стрекочут цикады, воск медленно стекает по подсвечнику, шуршат мыши, и белый живот трескается, как яичная скорлупа.

Для трещин моего двора я завела «Инстаграм».

У моего деда у дома росла шелковица, спелые ягоды падали на крышу гаража. Шифер обжигал мои пятилетние ладошки, когда я залезала наверх, тянулась к черной мякоти и губы становились темными, как у мамы, как у бабушки, как у прабабки на фотографии.

Под шелковицей в «Метаморфозах» Овидия, увидев окровавленные одежды, убивает себя Пирам, а следом за ним бросается на меч и Фисба. Их кровь смешивается, окрашивая ягоды в черный, происходит метаморфоза. Для Овидия основа мира – хаос, все трансформируется, люди превращаются в животных, деревья – в людей, камень оживает, ягоды под воздействием хаоса меняют цвет. Порядок в этой картинке – нечто искусственное, временное. И временные боги, создающие из хаоса живое, по сути, не создают, а переставляют сущее местами: небо наверх, землю вниз, воду направо, сушу налево.

Семьи Пирама и Фисбы враждуют, и влюбленные вынуждены общаться тайно, кивками, взглядами, жестами – но по общей стене между их домами уже прошла еле заметная трещина, метаморфоза стены совершается в настоящем моменте, и заметить ее может только внимательный взгляд влюбленного. Трещина становится тем, что одновременно делает возможным обмен словами, шепотом, языком между Пирамом и Фисбой – и тем, что делает его невозможным. Трещина – пространство бунта против порядка дома.

На фотографии: белая штукатурка дома покрыта сетью крупных трещин, кусочек сверху отслаивается от стены, невыносимо хочется подцепить его ногтем. Под фотографией комментарий от бойфренда: хай – я ставлю лайк и зачем-то добавляю хештег #преображенка, через минуту на аккаунт подписывается муниципальный депутат нашего района. Я отправляю ему в личку фотографию прорезанного в строительной сетке прямоугольника под мое окно. Не просмотрено.