Кафе смерти полностью

В парке начало весны, на траве лежит снег, сквозь который земля уже чуть заметно дышит. Мы идем по краю дорожки – здесь все растаяло до асфальта. Над нашими головами перелетает с дерева на дерево ворона и громко кричит. Мои старые кроссовки намокли. Я знаю, что обычно людям нравится со мной разговаривать. Я внимательная и умею слушать. Мне можно рассказать все. Раньше я думала, что это эмпатия, потом поняла – защитный механизм от социальной тревоги. Марина рассказывает мне все, кроме самого главного, но про самое главное я и не спрашиваю. Я домысливаю ее так, как мне хочется.

Я думаю о ней, когда засыпаю вечером, думаю о браслете из маслин, об уроках физики, которые она ведет для девятых классов. Конечно, думаю о самом главном – как она сделала это, дрожали ли у нее руки, был ли на ней этот браслет в тот вечер.

Думаю, когда мир начинает расходиться трещинами, появляются новые языки. Знакомые слова приобретают новое значение. Иногда языки – живые, как у влюбленных. Иногда языки – мертвые. Мы пытаемся завалить словами образовавшиеся пространства, как кирпичами.

Я веду дневник мертвых слов.

Фильтрация

Потребительское поведение движется в сторону еды

В условиях военных действий подтвердить информацию даже из официальных источников не представляется возможным

обстреляли

потенциально неприемлемый контент

Туман войны

недружественные страны

Если изменения в законодательстве не позволят нам выпустить книгу, мы предложим вам замену или вернем деньги

Купить бронежилет

довоенное время

Герань

Это фото может содержать сцены насилия или тяжелый для восприятия контент

Когда кто-то умирает, мир всегда дробится. Язык этих трещин не похож на мертвые кирпичи, парадоксально, но язык смерти – живой. У него есть творческий потенциал, он создает новый мир.

Если посмотреть на совокупность фольклорной лексики, связанной со смертью, то из этих слов получится сконструировать отдельное пространство. В этом пространстве находятся и действуют умирающие и умершие. В нем есть несколько точек. Например, дом. Дома можно: лежать на лавке (лежать на лавочке = быть мертвым), лежать под образами, выходить из дома, выходить за ворота, уходить от семьи. Из дома можно дойти пешком до кладбища (старая стала, пора на кладбище ехать). Можно пойти в лес (отправиться в березняк = умереть). Можно собраться на гору (на гору пора = пора умирать).

Я представляю себе это рябящее пространство, в котором люди передвигаются по заданным маршрутам: лежат на лавках, выходят из дома, забираются на гору, уходят в лес, возвращаются обратно на лавки, зарываются в землю, поднимаются по лестнице в небо, собираются в командировки. Меня будоражит мысль о том, что это пространство открывается через язык. Или создается им.

Деррида говорит, что в языке всегда больше одного языка.

Марина говорит, что в последний момент, когда уже было поздно, мама испугалась и передумала.

Обещали, что скоро потушат. Я спустилась на набережную и пошла вдоль реки. Рука в кармане нащупала что-то сухое и скомканное – маска, я видела, что кто-то их носит на улицах. Мне не хочется, вдыхаю запах гари. Оказывается, дымный от пожаров воздух называют не смогом, а мглой. Кажется, мгла заполнила все мое нутро и, когда я приду домой, она начнет тихо испаряться с поверхности моей кожи в квартиру. Пахнет собачьей шерстью. Я нюхаю руку в сгибе локтя – я тоже пахну собачьей шерстью. Трогаю воздух рукой, и кончики пальцев тонут в белом. Спине мокро, я пытаюсь просунуть руку под рюкзак, оттянуть его, чтобы запустить под рубашку хоть немного воздуха – не помогает. Панельки видны только силуэтами – несколько ровных ступенек, тонущих в молоке. Люди, идущие мне навстречу, как будто сами собой возникают из мглы, мимо проходит бабушка с мальчиком лет десяти, до меня доносится: ба, а куда уходят животные, когда горят леса-а-а, – я оглядываюсь, их уже не видно. Город таким мне даже нравится. Мама говорит, врачи боятся за беременных, не знают, что за дети родятся после этого лета. Я представляю себе детей из дыма – серые сгустки, пахнущие собачьей шерстью. К больнице, в которой маме будут делать операцию, прибилось несколько собак. Мама попросила меня пойти с ней на консультацию, но подождать снаружи на тот случай, если новости будут плохими. На обратном пути собаки увязались за нами и шли почти до самого дома, иногда издавая звонкий, счастливый лай, совсем не подходящий этому лету.

Банка с медом отлепляется от полки с хлюпающим звуком. Новости хорошие, операция легкая. Мама советует мне положить наволочки в морозилку за полчаса до сна. Я почти ее не слушаю, потому что не могу выбросить из головы рыжую собаку. Она еще сидит у дома? У нее такое глупое выражение морды, как будто вот-вот чихнет.

Может, собаку завести? – я растягиваюсь на кухонном стуле, спинка скрипит, когда упирается в стену.

Мне?