Кафе смерти полностью

И тебе тоже! Каждому по собаке.

Мама хмыкает: заведу себе пе-ки-не-са!

Мама шутит. Смеется, и я вижу желтые полоски у нее над передними зубами. Я не помню, как выглядят пекинесы, но почему-то от одного слова и от маминой улыбки мне тоже становится весело, будто кто-то пощекотал.

Когда я вышла, солнце начало садиться и все вокруг стало цвета шерсти, грязно-персиковым. Собаки не было, я посвистела в разные стороны, почмокала губами. Из кустов поднялся, пошатнувшись, заросший мужчина в драной одежде, я быстро пошла в сторону метро.

〈…〉

Я сидела перед компьютером. Мне хотелось, чтобы то письмо потерялось, как второй носок, спряталось хотя бы до весны сторублевой купюрой в кармане легкой куртки. Но оно на месте. Привет. Это Лиза. Загибаю пальцы, считаю месяцы – всего четыре, на большом пальце вчерашний заусенец, я снова впиваюсь в него зубами. По-хорошему теперь точно нужно ответить. По-плохому тоже. Привет, Лиза, это Марина. Стираю, пишу снова. Стираю, пишу. Где ты сейчас? Сможешь приехать? Привет, Лиза. Прикрепляю мамину выписку. Привет.

Кто-то постучал, дверь открылась, курсор метнулся к крестику в углу экрана. О, Марина Дмитриевна, тут только вы, – разочарованный голос, растрепанная челка, большие топорщащиеся уши, кто-то из бакалавров, новый набор я пока не знаю. Завибрировал телефон, я махнула в сторону двери рукой и взяла трубку.

Да, мам, я помню про яйца. Записываю на листе бумаги большими буквами: купить яйца – и ставлю три восклицательных знака. Мама вышла на пенсию пару недель назад, и теперь ей скучно. Она говорила мне, что хочет все силы посвятить тому, чтобы бороться с этим, – никогда не говорит прямо, мне тоже нельзя, если вдруг вырвется слово, нужно тут же искать дерево, чтобы постучать, – но бороться пока не с чем, мы стоим в очереди. Мама прочитала про перепелиные яйца и британских ученых и теперь съедает упаковку за два дня. Перепелиные яйца маленькие, шершавые камушки в родинках.

Пока я пробиваю все упаковки перепелиных яиц, которые были в магазине, думаю о том, что в каждом из них находится сила маленькой птички. И мама тоже скоро станет перепелкой, а перепелки не болеют, не может же перепелка простудиться, не болит же у перепелки живот.

– Что бы ты делала, если превратилась в перепелку?

Мама жарит котлеты, вся кухня шкворчит вместе со сковородой, даже воздух становится промасленным. Мам, масло! Мамина спина угрюмо движется вдоль плиты. Я встала, чтобы открыть форточку, упираюсь коленом в стул, форточка старая, поддается со второго раза, и в масло заползает холодный декабрьский воздух.

– Закрой, простудишься. – Мама наливает в сковороду воду и закрывает крышкой, запирает шипение внутри.

– Если бы я была перепелкой, то не простудилась бы.

– Марина. – Мама садится на стул и вытирает руки о передник, прямо как женщина, которая недавно вышла на пенсию. – Марина, взрослая девка, тридцать лет…

– Двадцать девять…

– …а ведешь себя как будто двадцать. – Мама говорит еще что-то о диссертации и о детях, которых мне нужно родить немедленно.

Мы едим котлеты под тихий гул телевизора. Мама разбивает в свою порцию два перепелиных яичка, желток медленно расползается по тарелке.

〈…〉

Я привела собаку с улицы домой. Сначала к маме, пока ее не было дома, потом к себе. Я завела собаку. Лиза, привет, я завела собаку. Мама попросила поискать другой коврик в ванную – ее ступни стали такими чувствительными, что стоять на резине она теперь не может. Доктор говорит, это тоже побочка. Еще я заметила крохотные черные пятна на ногтях, когда она натягивала утром носки. Мам, – показываю ей на пальцы ног, – помнишь, ты раньше ела перепелиные яйца? Ты теперь сама как перепелочка.

Мама смотрит вниз и на меня, снова вниз. А, не важно.

В квартире стало по-другому пахнуть. Стоялой водой из-под цветов. Когда мама уходила, я открывала в квартире все окна, заливала углы средством для мытья посуды и оттирала их, стоя на коленях. Меняла постельное белье раз в два дня. Ничего не помогало, на следующий день квартира снова зарастала тиной, что-то медленно гнило в стенах, за вентиляционной решеткой, в сливе, за холодильником, везде, куда я не могла дотянуться губкой.

Жужка, – я крикнула в сторону коридора, и оттуда мне ответил тоненький писк. Ну иди сюда, жужелица, глупая собака, – еще писк. В первый день она так и осталась в коридоре, свернулась клубком на придверном коврике. Я положила ей под нос вареной курицы, ночью услышала ворчание и причмокивание – съела. Во второй я заманила ее курицей в ванную и помыла собачьим шампунем с нарисованной на бутылке счастливой белой мордой. Жужка после душа была похожа на мокрую рыжую тряпочку. На третий день тряпочка заглянула ко мне в комнату, понюхала кроссовки, вильнула хвостом.